Вернулись с Енотом после операции. Всю ночь не спал, боялся заснуть, мне сказал фармацевт в аптеке вчера:

— Вы только это, следите за ситуацией. А то можете так заснуть, а там кома, и всё.
— Да я сейчас наверно и вызову скорую. Неохота ставить над собой опыты.

Только решил под утро вызывать скорую, как только снова, в который раз уж, начал отрубаться на ровном месте, не засыпать, как обычно, а именно, на общем адреналине зашкаливающем, отрубаться, когда понимаешь, что всё, привет, явно терять сознание, и ехать в госпиталь, на опыты уж к опытным врачам, как бац, подтвердился его диагноз. Всю ночь ходил за ним, проверял. Всё равно сам не сплю. В 6 часов утра, на рассвете, понял, надо ехать. Он мне в этот раз убедительно продемонстрировал всю симптоматику. И неизвестно сколько часов уже прошло, сколько я не замечал. Пальпировал его живот, да, там всё совсем плохо.

Наша прежняя круглосуточная клиника, где его дважды спасали, закрылась совсем, не только тогда переехала чуть не от Таганки далеко за МКАД в предместья руральные, что уже был явный и плохой сигнал, а другая, где его спасли в третий раз, работает с 9-11-13..., и то не всегда, госучреждение, могут себе позволить. И когда оперируют, им некогда к телефону подходить.

Вдруг нашёл неподалёку, что та, куда уж обращался с Енотом и Алисой, они меня по номеру телефона узнали сразу, тоже успев переехать, и тоже из собственного двухэтажного особняка, в подвалы под продуктовым, вдруг уже работает круглосуточно. Тут же поехали.

Вовремя, успели. Прооперировали, дали предписания. На обратной дороге мы с ним заехали в лучший у нас в округе ветеринарный магазин, благо почти все магазины к этому времени уж открылись. Купили ему всё что лечащий врач назначила, и что надо искать в ветеринарных, а не в человеческих аптеках. Особо показал ему птичек и рыбок в из зооуголке. Первыми нас встретили две красноухие черепахи.

— Видишь их уши? Видишь, какие они у них красные? Зато пузики гляди какие жёлтые. Вот скажи, отчего их назвали красноухими, а не желтопузыми?

Следом был аквариум, где явно никто заметный не плавал.

— А здесь, — говорю Еноту, — невидимые рыбки. — И только потом вспомнил, что, кажется, не я первый в тот момент эту шутку придумал.

Когда подошли через рыбок к птичкам: амадины, попугаи, подошла от кассы девушка, включила им свет в до того тёмных клетках.

— Да не надо, не будите их ради нас. У котов ведь ночное зрение, видите какие зрачки...


Потом долго стояли и любовались на одно из красивейших мест нашей округи, ну, там уж половину всего уничтожить успели, но не все ещё советские деревья и ту прежнюю просторную и грамотную планировку успели снести. Прощались с миром. Я уж не чаял все эти последние дни, что мне получится снова вернуться сюда, да и куда бы то ни было. Красивый он, он такой красивый!

Когда нам показали, где у них рыбки и птички за лабиринтом полок, я заметил:

— Впрочем, кому нужны птички и рыбки, когда вот нет никого красивей кошек.

И специально для нас в тот момент выглянуло, и надолго, посреди такого холодного и пасмурного, совсем не летнего утра, яркое и тёплое, такое летнее солнце в просвет между тучами. Мы там ещё так и стояли, пока оно снова не скрылось. И потом поехали домой.

Уже у дома обнаружили довольно обширный газон, где паслось стадо голубей. Толстых, довольных, лоснящихся.

— Вот, ваши с братом любимые птицы, когда они залетают к нам на балкон и вы на них принимаетесь охотиться и нас всех звать поохотиться вместе, стаей. А тут видишь сразу сколько их. Тут у них пастбище.

Когда уж в эту ночь готовился несколько раз потерять сознание, и собрал уж рюкзак ехать в госпиталь, ничего не остаётся кроме как, встретив стадо голубей, начать их считать. Ровно 30. Ещё двое поодаль справа, ещё трое взлетели с ветвей, когда мы пошли уж мимо. Всего 35.

Это, пока Енот любовался ими из переноски, я вдруг отметил: «А ведь действительно много голубей собралось. А много — это сколько?» Это меня тогда Зенон с Евбулидом покусали в детстве, научив основам философского метода. Вот и посчитал. Отныне 35 голубей — пусть будет принято считать уже хорошим тучным стадом. Даже 30, те +2+3 изначально были не в фокусе.


Негодует, что надел на него купленную там под его невероятные размеры послеоперационную попонку. И оба, для надёжности послеоперационных воротника, что остались нам от Алисы, а то они так умеют всё такое с себя сбрасывать. Нудисты пушистые. Да нет, даже попону. Нас с ним обманули в тот раз с ним, продав на кота весом 5 кг 250 г (так точно, потому что его всюду взвешивали в клиниках) попонку на котов размером от 5 до 10 кг, с запасом — так она даже на нём не застёгивалась, была вдвое мельче его габаритов. В этот раз у продавщицы даже нашёлся портновский метр, чтоб замерить его и по объёму талии. Я глазам своим не поверил: 50 с чем-то.

— Да ладно, почти как у меня была в 13 лет, когда я начал качаться и всё такое замерять регулярно.

Обнял его сейчас, прикоснулся губами к шёрстке у глаз. Шёрстка мокрая. Беззвучно плачет.

Успел сбросить попонку, на ней кровь изнутри. Очень больно было. Я держал его за обе передние лапки пушистые и уговаривал:

— Мы же мужчины, мы знаем, боль пройдёт и забудется, физическая боль не остаётся с нами вечно. Помнишь, как мне тогда было больно? И ничего, всё забылось. Мы мужчины, парень, потерпи, это надо чтоб ты выжил.

Пару раз даже, когда было особенно больно, обозначал укусы по моим пальцам. Но только обозначал, всё ещё себя контролировал. Я знаю, как он меня любит. И я его.

Затянул попонку ещё туже. Главное, чтоб снова не сбросил, когда я отрублюсь вскоре. Пока, с полуночи, держусь на одном адреналине.

И, странно, с момента, как понял, что надо вставать и его спасать — весь мой упадок сил как рукой сняло. Может он как раз так меня специально в этот раз на ноги поднял. Как тогда под новый год в 90-х был мороз за -20°, а у меня с вечера температура под +40°, хороший такой перепад, лежу на коечке, в голове всё кружится, состояние такоё весёлое, как принял на грудь от души, всё беззаботное стало... и вдруг тревога, пожар, народ веселился и подпал многоквартирный дом, и мы рванули. А рукава старые, брезентовые, дырявые, и в процессе чувствуешь себя как, светлой памяти, генерал Карбышев. В общем, думал, ну и ладно, теперь точно сдохну... хотя б что полезное успел напоследок сделать людям. Вернулись, наутро просыпаюсь: полностью здоров, ни малейших следов простуды, температуры. Вот и Енот со мной в этот раз нечто подобное, вероятно, попробовал провернуть.

Он вообще у меня, давно заметил, кот-доктор. Как простужусь, заболит горло — ложится мне на ноги, греет, тихо мурлычет. И наутро ни следа простуды. Все эти дни они все втроём на мне постоянно лежали, мурчали, лечили меня своими пушистыми позитивными вибрациями. Поняли, что дело плохо, так пациент не выздоравливает, и вот главврач решил применить шоковую терапию.

Ему очень было больно этим утром. И сейчас больно. Но он не подаёт виду, больше негодует: ну что такое?! Опять меня мучали! Эх, парень, если б ты знал, что при твоём диагнозе пара часов задержки с операцией сверх допустимого — это совсем чудовищная смерть.

Когда расплачивался, уточнял предписания по лекарствам, врач что его оперировала, показала мне пакетик с почечными камнями, что она до нас, ночью, достала полостной операцией из собаки не так уж сильно его крупнее. Много мелочи и один главный размером чуть ни с брильянт «Кохинур». Или вон те каучуковые мячики, что я им тогда покупал для игр, чтоб гоняли по квартире.

— Ого! Это, наверное, крупная собака...

— Не сильно крупнее его, 7 500.

— А вы сейчас тоже делаете им так же как людям начали, через проколы и трубки?

— Ну а как я такое-то через прокол достану? Конечно полостная была.

Она вообще всю ночь не спала ради них шерстяных.

Ладно, Енот вроде больше не сбрасывает пока попонку и елизаветинский воротник, устал, задремал. Пора и мне отбиться. Красивое сегодня было утро. Главное, я успел сделать главное, необходимое.

Бог подарил нам с ним ещё одно прекрасное, необыкновенное утро. Полное жизни и красоты. И боли, конечно, тоже. Но как же удивителен этот мир, где всё это возможно. На то недолгое время, пока не истекает наш срок.

Енот жмурится от закатного солнца. Укрыл его глаза своей чёрной рубашкой.
Наш падишах-император.
А Опоссум, стало быть, по нашей давней традиции имен для близнецов-июнят: брат падишаха-императора.
Вот так и живём. А вкруг сплошь дюны. Белое солнце пустыни, временами кин-дза-дза.
Лето в Москве. Вылизывает свои пушистые лапки. Как бы нам не потерять его снова. Вот о чём болит моя душа все последние дни.

Солнце и жару к вечеру сменили тучи, серое небо. Собирается дождь.

Синоптики уж с утра обещали тропический ливень ночью. Есть у них некий дар предсказания. Выпадет, говорят, полумесячная норма осадков, и по улицам поплывут венецианские гондольеры в канотье и отчаянно мычащие стада буйволов, уносимые бурным потоком. Аллигаторы зашуршат в тростниках.

Когда небо из блистающего синего становится вдруг серым — сразу всё вокруг оно также делает серым.

Уж первобытные пещерные люди это сразу тогда заметили. Да и не только люди, все живые существа. Отсюда уж тогда у них родилась концепция бога, понимание необходимости высшей силы: когда бог грустит — все прочие эманации его счастья в недоумении и растерянности. Позднее над ними посмеялись некие новые церковники привилегированные, угнетатели всех прочих народов, колонизаторы, и назвали их огнепоклонниками, то есть совсем дикарями. А ведь есть в этом исконном понимании некий смысл? Вон, даже шмели пушистые, что летают не спеша и мудро над клевером робким на пляже летнем — они ведь уж изначально владеют этим знанием.

На очередных стройках капитализма безудержного под окнами, тоже ставших серыми и тусклыми, на месте нашего того двора чудесного былого, полного деревьев, травы и новых забавных котят радостных (где они теперь?), солнца и теней от листвы, посреди грязи что они развели в рамках своей уплотнительной застройки крайне выгодной, когда в каждый наш двор они ставят по два-три, сколько сумеют, своих небоскрёбов, долго и опустошённо лает невидимая отсюда, но тоже неизбежно серая теперь, как и всё вокруг, собака. То ли к дождю, то ли выражая тем и свою боль, и нашу общую народную давнюю.

Сибирский кот пришёл пушистый полосатый, тоже отчего-то тоскует. То ли от всё ещё жары за 30°C, то ли от смены погоды. Глажу его шубку и очень хорошо в этот момент понимаю тонкую, на грани понимания им самим и мной, боль, но, главное, это невероятное чудо живой души, что тоже так грустит от мира, в который мы пришли радоваться изначально и навсегда... а тут у вас обычные дожди. Даже посреди лета.

В неимоверной борьбе, прилагая все свои врождённые таланты, выиграли с ним билет на праздник в наших прошлых перерождениях. А праздник оказался так себе, зачастую даже весьма печальный. Кто был посмелей и более резкий (да, даже, бывает такое, более резкий чем мы с ним, а мы с ним довольно вспыльчивые коты, то ли он от меня научился, то ли я, то ли независимо всё случилось) — те сразу вскоре ушли. А мы с пушистым остались, и грустим о тех кто ушли. Администрация праздника сделала ко всему ещё и так, чтоб оставшиеся зрители чувствовали вину и боль за тех, что не вынесли всего этого зрелища сияющего.

Но какое же счастье чувствовать его: вот он, живой, настоящий! И у него есть я, и уж знаю как ему важно именно это, как он всегда приходит ко мне, когда в очередной раз усомнится в такой уж надёжности этого зыбкого странного мира, теперь ещё и снова пасмурного.

— Ой, — говорю, — впервые вижу такую породу. Как называется?
— Шиперка. Европейская мелкая овчарка. Девушка.
— Могу погладить? Какая славная выхухоль!! И шёрстка такая же блестящая жёсткая, и мордочка острая, как у ежиков бывает. Ещё на кротика похожа.

И сама собачища такая весёлая дружелюбная, как и её хозяйка. Она сказала, что черпает некие особенности характера, повадки, у них. Да и я у своих котов. Тут же ей напомнил про Конрада Лоренца, ту его работу.

Она мягко выступила в защиту своей славной дочери:

— Я в ней вижу лисичку.
— Ну да, как колли те, что явные лисицы были, ну те советские, теперь уж всякие особенные колли пошли. Как и прочие породы.

И напомнил ей про те опыты в СССР с чернобурыми лисами, что их вдруг удаётся одомашнить почти сразу тоже. И возникает особая порода, что уж внешне незаметно отличается, для тех кто понимает.

И рассказала очень многое про эту породу. Удивительно, как многое может сказать всего в минуты человек интенсивно мыслящий. И про то что вообще-то это овчарка. Ну, мы все знаем, как крупные пастушеские породы за последние 100-300 лет сделали компактными урбанистическими. И как их заводили на судах, чтоб воевать с крысами.

— Они как раз на кротов охотятся.
— А как же. Если у зверя хватает авторитета, чтоб вести стадо овец, будучи овчаркой — то кроты и вовсе считают его за особого Главного Крота.
— И на мышей.
— С такими габаритами и генетикой... заметьте, у неё плечевой пояс развит лучше чем у Арнольда, а мы уж знаем, что это девушка... она и на крыс немалый эффект окажет.
— Да, и крыс тоже. Говорили, их на торговые суда запускали чтоб регулировать поведение крыс.

[ Только после убедился, что да, неспроста тут созвучие в названии породы не только с общеевропейским sheep — но и skipper. ]

В итоге, проводил их...

— Давайте провожу вас, сегодня весь день гулять отчего-то настроение, хотя погода такая себе, довольно пасмурная.
— Да, вот она, прогулки с ней, приучила меня тоже смотреть на теченье времени свысока.
— Это ведь ещё древние римляне... нет, не могу вспомнить у них, на латыни, но кто-то достаточно древний тогда говорил: «Кто понял жизнь — тот не спешит».

...и рассказал про наших лучших ветеринаров в округе. Стемнело, зая наша легла на асфальт, заскучала покорно, что-то мы много говорим, а она скучает, а какая весёлая была прежде, знакомясь со всеми встречными пёсиками и старательно обнюхивая все кустики (заметили? так же и мы! с девушками и библиотеками; та же суть: сознание, что постигает мир, в ему пушистому данных пониманиях) заметив это я поспешил попрощаться с ними. Но как стемнело — тут же налетели даже не на нас, а на неё отчего-то комары, стали садиться на блестящую шёрстку, острую мордочку. Осторожно накрывал их на ней руками, чтоб они её не кусали. Она так доверяла мне. Как и своей хозяйке.

Ну вот, нежно давил на кротике комаров. Они тоже, по всему, были так очарованы ею, что вовсе даже не взлетали. Вы знаете, чем покорить сердце мужчины. Это к чему я? Или, о чём эта притча была, прихожане? Как учили нас те древние чаньские наставники. Что любовь повсюду. И кто способен любить сам — способен и видеть любовь вокруг. Что незримо... да нет, зримо вполне... и создаёт этот мир.

Вы же замечали, как сразу заметны люди вокруг нас, что тоже сразу скорее устремлены в любовь. Особенно на контрасте со многими столь, что воспитаны в обратном склонении.

Помните, мы недавно вспоминали Будду? Если верно помню, я ленивый ученик, и особо никогда не изучал ничего, но там было нечто вроде: в итоге все сознания станут настолько же развиты и обретут нирвану.

____

Шёрстка такая чёрная жёсткая блестящая сияющая.

— Глядите, садятся ведь на неё, кусают.
— Да ладно, там такая жёсткая шерсть... — Она провела пальцами по шёрстке, показывая какой там густой подшёрсток должен быть. А его там нет. Вон у моих котов он куда гущё. А у неё там сразу нежная белоснежная кожа под великолепной чёрной причёской жгучей брюнетки.
— Так как раз через неё они и пробивают до кожи. Своими длинными хоботами. В том и суть, шёрстка у неё слишком жёсткая, и растопыривается как вон те иголки у ёжика и дикобраза. А эти вон садятся на неё бедную и прокусывают мимо её щетинок. И вот, видите, только что вот прижал комариху на её нежной мордашке. Там-то вовсе нет шерсти мощной. Давайте я вам эти тропические москитные сетки подарю на шлем колонизатора.
— Она не позволяет ничего на себя надевать.
— Мои коты такие же. Но глядите, ошейник, шлейку ведь позволяет.
— Ну, с этим Кира уж смирилась. [Чтобы гулять. Разумный компромисс. Неглупа девица. Так и с этим смирится, чтоб не кусали. Ну да ладно, не стал возражать.]

[Странное совпадение. Как раз сегодня снова поймал по телевизору случайному, окончательно уж выродившемуся, «Тайну третьей планеты» по как раз Киру Булычёву... понятно, да? отчего все новые поколения называют новые души Алисами и вот Кирами. Могу быть не прав, конечно, угадал из своего опыта... но ведь не по тому Киру Великому, о котором за последние тысячелетия только мы с Ксенофонтом тут и говорили недавно. Надо будет добавить в наш Каталог, как и все прочие великие советские мультики и фильмы. А то я тогда больше книгами увлёкся. Это зря, нынешние поколения это знание былого уж на глазах утрачивают, им вот ближе не те блистательные книги Кира Булычёва — но хотя бы этот мультик по мотивам Жёлтой Подлодки будет чуть более понятен.]

Славные души. Я сразу тогда вспомнил Лоренца, сразу сказав им: вот был хороший человек, пусть и фашист; за что и пострадал (кстати, и вторую его работу тоже вслед вспомнил, уж через десять секунд после того как сказал: «А вот другую его книгу и не вспомню вовсе: ну разве что-то вроде «Кольцо царя Соломона», но скорее всего путаю через столько десятилетий», только теперь была возможность проверить — угадал ведь, через столько десятилетий), что уж до нашего рождения подметил тогда, насколько хозяева в итоге становятся похожи на своих питомцев. И мы их в чём-то возможно направляем... а уж как они нас. Мы это тоже тогда сразу обсудили. Ещё важное качество глубоких душ — их открытость. Обычно, как вы знаете, люди крайне закрыты. Это то, что тоже надлежит преодолеть.

____

— Могу погладить?.. Вы простите моё незнание, я кошатник, мне лишь подсказали, что можно и чужих собак гладить.

[Что это не строго табу. Как я тогда запретил девчонкам, совсем юным, того котёнка. Вы видели. У нас даже остались те мои фото. Он был совсем крошка, мне небо позволило выкормить его тогда. И я его раздавал. В итоге раздал двум весёлым подругам. Они потом рассказывали, что раскормили его и вообще он отбился от общества в их Подмосковье. Где ему самое и место. Скучаю по тебе, Рыжик. Как и наш тот советский Рыжик, такой же счастливый. И вот подошли девочки: а можно его погладить? А у них такие ладошки грязные — они лазали, видимо, как мы тогда весь день по стройкам социализма, или где у них теперь принято? — это очень видно по их уж ладошкам, что они тянут к совсем новорождённому котёнку, что только научился жевать, и только что я ходил с ним в ветеринарку, где нам с ним циничный симулякр врача отказал в лечении, но потребовал плату за свой отказ: «Ну я же проконсультировал вас! Что у нас нет в нашей аптеке лекарств чтоб вылечить ему глаза, и езжайте по Москве, я вот рекомендую сразу за МКАД... Вы должны мне теперь! За консультацию»... Вот такие мы были тогда с Рыжиком. У него уж свои глазки и ушки были такие себе, а тут ещё с таким откровенным цинизмом врачей с ним столкнулись. А тут ещё счастливые девочки к нему тянут свои чумазые ладошки, будто у него уличного и прежде инфекций недоставало.

— Нет. Полюбуйтесь, это ведь даже важнее. — А, ну если не погладить, мы пойдём. Хм, так не должно быть. Как мне тогда в столичных картинных галереях родители не разрешали гладить полотна на стенах, мы с ними были умными: достаточно уж любоваться! Заметьте, насколько собачники бывают умнее кошатников].

— У меня тоже были кошки. Потом завели эту зверюгу.

Она показала их кошек, фото на телефоне: моей Алисы племя, белая и чёрная с белыми пятнами.

Юная майская голубка
    или
Песни птеродактилей

Просыпаюсь от звуков всего прыгающего и падающего. Примерно массой с кота. Ага, это близнецы-леопарды поутру опять играют, как тогда в детстве, громят квартиру. Пусть громят, засыпаю. Тут же снова просыпаюсь, снова прыгают и неистовствуют. Ругаюсь на них: — Поросята, ну дайте поспать, — засыпаю. Тут же снова...

Так, думаю, как бы ни хотелось избечь столь раннего подъёма, надо. Может случилось у них чего, надо выручать. Запутались, например, когтишками. В окружающей обстановке. Бытия бренного. Подъём, вооружённые силы, как бы ни хотелось спать — иди выручай.

Встаю, подхожу к ним. А там голубка, совсем ещё птенец, слёток, что становится на крыло робко, и размером ещё вдвое меньше взрослого голубя, ухитрилась пролезть с подоконника к нам в квартиру через узкую щель в створке, рассчитанную настолько, чтоб туда даже наша крошечная Рысь не пролезла вдруг. А то они тоже любят гулять по балконам и подоконникам... Ветеринары называют это, с нашей, уж ставшей привычной за столько лет трагической иронией «весенний кошкопад» — для них это как для пожарных Новый год всякий раз.

____

Только что наблюдал две кареты, как их тогда называли, скорой помощи, и хорошего такого пузатого врача под 200 кг в робе, что шёл за мной к кассе купить литр хорошей чистейшей водки. Врачи разбираются в водке. Как, впрочем, во всём. Вспомните того же Булгакова. Это без шуток. Это действительно надо. Чтоб залить, притушить хоть на миг наше горе. Ещё думал пропустить его вперёд, как нас учили тогда в незапамятные ещё времена пропускать все машины с проблесковыми маячками даже без включённых сирен, но сразу понял, что всё, он развернулся и стал что-то ещё смотреть на полках из закуски, а значит: это уж не чтоб дезинфицировать что-то срочно... это уж для бригады, чтоб дезинфицировать души наши после всего пережитого. Во врачи ведь берут как раз тех, кто с эмпатией, и сами, главное, идут таковые. Там строгий отбор. За это их так всегда и уважают. Даже не за то, что и впрямь действительно спасают. Это я про ветеринаров, можете пропустить, кто не сталкивался.

Только б эти две кареты были не за этой святой леди, что и кормила все эти годы всех тех кошек в их дворе. Потому что если не она — все прочие не смогут.

— Мне нравится грациозность кошек: как они ходят, прыгают...

— А я даже более этого всегда восхищаюсь их взглядом. Благородный тигриный взор. У людей такой встречается крайне редко. Уж по их глазам видно их душу, насколько они мудрее и честнее большинства людей.

...

— Да, действительно, какой смысл бояться смерти или хотя бы печалиться о ней, раз она неизбежна?