lynx logo
lynx slogan #00040
Привет! Сегодня у вас особенно незнакомое лицо.
Чтобы исправить это, попробуйте .

А ещё у нас сейчас открыта .




секретный шифр д-ра Тьюринга, O.B.E:

включите эту картинку чтобы увидеть проверочный код

close

Юрий Гагарин на курортах Сочи




   

№7539
2307 просмотров
30 января '15
пятница
8 лет 3 дня назад



Тогда гетман Скоропадский выпустил приказ
о мобилизации всех без исключения мужчин от 18 до 35 лет

Константин Паустовский — Повесть о жизни. Книга 3. Начало неведомого века

Очередной волне всеобщей выборочной мобилизации на Украине посвящается. Вот уже некоторых рысей призывают. Я вам рекомендовал этот magnum opus Паустовского ранее — но не питаю иллюзий, что вы все непременно его дочитали. Посему должен это характерное место, спустя сто лет вновь ставшее, увы, актуальным (история повторяется не раз и не два; история воспроизводится до тех пор, пока не преодолена; подобные сюжеты нам знакомы с античности: с греков, с Рубикона и мартовских ид; и, к сожалению, не всякий раз в виде лишь фарса), процитировать нарочно.


    Петлюра все туже затягивал петлю вокруг Киева. Тогда гетман Скоропадский выпустил приказ о мобилизации всех без исключения мужчин от 18 до 35 лет. За неявку мобилизованных должны были отвечать своей головой коменданты домов. В приказе просто было сказано, что в случае «сокрытия» мужчин этого возраста коменданты домов будут беспощадно расстреливаться.
    Приказ был расклеен по городу. Я равнодушно прочел его. Я считал себя гражданином Российской Федеративной Республики и потому никаким гетманским приказам не должен был, да и не хотел подчиняться.



    Поздним зимним вечером я возвращался домой из типографии. Дул холодный ветер. Тополя на Бибиковском бульваре заунывно гудели.
    В палисаднике около Дома стояла женщина, закутанная в теплый платок. Она быстро подошла ко мне и схватила за руку. Я отшатнулся.
    — Тише! — сказала женщина, и я узнал прерывающийся от волнения голос Амалии.— Пойдемте отсюда.
    Мы пошли к Владимирскому собору. Неуклюжие контрфорсы подпирали его тяжелые стены.
    Мы остановились за одним из контрфорсов, где не было ветра, и Амалия сказала быстрым шепотом, хотя вокруг не было ни души:
    — Слава богу, что вас не было целый день. Он сидит в передней с десяти часов утра. И никуда не уходит. Это ужасно!
    — Кто?
    — Пан Ктуренда. Он караулит вас.
    — Зачем?
    — Ах, господи! — воскликнула Амалия и умоляюще подняла к груди руки, спрятанные в маленькую муфту. — Бегите! Я прошу вас. Не возвращайтесь домой. Я дам вам адрес моей подруги — такой доброй старушки, каких больше уже не будет на свете. Я приготовила ей письмо. Идите к ней. Это далеко, на Глубочице, но там лучше. Она живет одна в своем маленьком доме. Она спрячет вас. А я буду приносить вам каждый день чего-нибудь поесть, пока опасность не пройдет.
    — Что случилось? — сказал я. — Я ничего не понимаю.
    — Разве вы не читали приказ гетмана?
    — Читал.
    — Ктуренда пришел за вами. Чтобы сдать вас в армию.
    Тут только я все понял.
    — Он плачет, — сказала холодным голосом Амалия.— Он весь мокрый от слез и говорит, что если вы сбежите, то его завтра в десять часов утра расстреляют, как последнего бандита.
    Она вынула из муфты письмо и засунула его в карман моего пальто.
    — Идите!
    — Спасибо, Амалия Карловна! Мне ничто не грозит. Я подданный Российской Федерации. На гетманские приказы мне наплевать.
    — Господи, как хорошо! — громко сказала Амалия, не заметив или простив мне такое грубое слово, как «наплевать». Она прижала муфту к груди и засмеялась.— Я же не знала этого. Значит, и его теперь не тронут.
    — Ничего не будет. Завтра я пойду с Ктурендой на призывной пункт, и меня тут же отпустят.
    — Ну, хорошо, — согласилась, успокоившись, Амалия.— Пойдемте домой. Я войду первая, а вы — через две-три минуты после меня, чтобы он не догадался. Ох, как я устала!
    Я впервые взял ее под руку, чтобы помочь ей идти. Я чувствовал, как она дрожит.
    Я подождал на лестнице несколько минут и после этого вошел в квартиру. В передней сидел на стуле пан Ктуренда. Он бросился ко мне, вцепился в мои руки своими куриными лапами и забормотал дрожащим голосом:
    — Во имя Иисуса Христа, не убивайте меня! Я жду вас целый день. Имейте сожаление если не ко мне, то к моей мамусе.
    Я сказал, что завтра утром пойду с ним на призывной пункт, но меня, конечно, отпустят, как русского подданного.
    Пан Ктуренда всхлипнул, быстро нагнулся и сделал попытку поцеловать мне руку. Я вырвал ее. На пороге стояла Амалия и прищуренными глазами смотрела на пана Ктуренду. Таких глаз я у нее еще не видел. И я вдруг подумал, что если бы я бежал по совету Амалии, то этого жалкого человечка действительно могли бы расстрелять. Я подумал об этом и подивился спокойной жестокости этой чрезмерно чувствительной женщины.
    Пан Ктуренда ушел, посылая благословения на мою голову. При этом он выражал живейшую уверенность, что меня, конечно, отпустят, потому что «пану гетману» совсем не интересно держать в своей армии людей из красной Москвы.
    Когда я, умывшись под краном в кухне, шел к себе в комнату, в коридоре меня остановила Амалия.
    — Ни слова! — сказала она таинственно, взяла меня за руку и на цыпочках повела через маленькую гостиную в темную переднюю. Там она показала на дверь и слегка нажала мне на плечо, требуя, чтобы я заглянул в замочную скважину.
    Я заглянул. На площадке лестницы на ящике из-под яиц сидел пан Ктуренда и беззвучно зевал, прикрыв рот рукой. Он, конечно, не поверил мне и решил сторожить меня до утра.
    — Животное! — тихо сказала Амалия, когда мы вышли из передней в гостиную.— А я еще пускала его к себе в дом. Я его возненавидела так, что у меня леденеет голова. Завтрак на утро я оставила вам в кухонном шкафчике.
    Утром ровно в восемь часов Ктуренда позвонил у дверей. Я открыл ему. Красные его глаза слезились. Галстук-бабочка опустил измятые крылышки и приобрел совершенно жалкий вид.
    Мы пошли на призывной пункт на Галицком базаре. Пан Ктуренда, сославшись на головокружение, крепко держал меня под руку. Он явно опасался, что я брошусь в первый же проходной двор.
  Написал Аббэ Эбан  
29


это воинские трамваи


    На призывном пункте пришлось стоять в очереди. Коменданты домов с толстыми домовыми книгами суетились около мобилизованных. Вид у комендантов был виноватый и заискивающий. Они усиленно угощали мобилизованных папиросами, просто навязывали им папиросы и поддакивали всем их разговорам, но ни на миг не отходили от своих подопечных.
    В глубине комнаты, вонявшей кухней, сидел за столом гетманский офицер с желто-голубыми погонами. Он тряс под столом ногой.
    Передо мной стоял небритый хилый юноша в очках. Он ждал понуро и молча. Когда очередь дошла до него, то на вопрос офицера о профессии он ответил:
    — Я гидрограф.
    — Граф? — переспросил офицер, откинулся на стуле и с нескрываемым удовольствием посмотрел на юношу.— Редкая птица! Были у меня дворяне и даже бароны, но графов еще не было.
    — Я не граф, а гидрограф.
    — Молчать! — спокойно сказал офицер.— Все мы графы. Знаем мы этих графов и этих гидрографов. За глупые разговоры вы у меня попотеете в хозяйственной команде.
    Юноша только пожал плечами.
    — Следующий!
    Следующим был я.
    Я показал офицеру свои документы и твердо сказал, что я, как гражданин Российской Советской Федерации, призыву в гетманскую армию не подлежу.
    — Какой сюрприз! — сказал офицер и, гримасничая, поднял брови.— Я просто очарован вашими словами. Если бы я знал, что вы соблаговолите явиться, то вызвал бы военный оркестр.
    — Ваши шуточки не имеют отношения к делу.
    — А что имеет? — зловеще спросил офицер я встал.— Может быть, вот это?
    Он сложил кукиш и поднес его к моему лицу.
    — Дулю! — сказал он.— Дулю с маком стоит ваше советско-еврейское подданство. Мне начхать на него с высокого дерева.
    — Вы не смеете так говорить! — сказал я, стараясь быть спокойным.
    — Каждый тычет мне в глаза это «не смеете», — грустно заметил офицер и сел.— Хватит! Из уважения к вашему липовому подданству я назначаю вас в сердюцкий полк. В гвардию самого пана гетмана. Благодарите бога. Документы останутся у меня. Следующий!
    Во время этого разговора с гетманским офицером пап Ктуренда исчез. Нас, мобилизованных, повели под конвоем в казармы на Демиевке.
    Вся эта комедия, подкрепленная солдатскими штыками, была так нелепа и неправдоподобна, что горечь от нее я впервые ощутил только в холодной казарме. Я сел на пыльный подоконник, закурил и задумался. Я готов был принять любую опасность, тяжесть, но не этот балаган с гетманской армией. Я решил осмотреться и поскорей бежать.
    Но балаган оказался кровавым. В тот же вечер были застрелены часовыми два парня из Предмостной слободки за то, что они вышли за ворота и не сразу остановились на окрик.
    Голос канонады крепчал. Это обстоятельство успокаивало тех, кто еще не потерял способности волноваться. Канонада предвещала неизвестно какую, но близкую перемену. Лозунг «Хай гирше, та инше» был в то время, пожалуй, самым популярным в Киеве.
    Большинство мобилизованных состояло из «моторных хлопцев». Так называли в городе хулиганов и воров с отчаянных окраин — Соломенки и Шулявки.
    То были отпетые и оголтелые парни. Они охотно шли в гетманскую армию. Было ясно, что она дотягивает последние дни, — и «моторные хлопцы» лучше всех знали, что в предстоящей заварухе можно будет не возвращать оружия, свободно пограбить и погреть руки. Поэтому «моторные хлопцы» старались пока что не вызывать подозрений у начальства и, насколько могли, изображали старательных гетманских солдат. Полк назывался «Сердюцкий его светлости ясновельможного пана гетмана Павло Скоропадского полк».
    Я попал в роту, которой командовал бывший русский летчик— «пан сотник» [в моём прижизненном издании «пан бунчужный»]. Он не знал ни слова по-украински, кроме нескольких команд, да и те отдавал неуверенным голосом. Прежде чем скомандовать «праворуч» («направо») или «ливоруч» («налево»), он на несколько мгновений задумывался, припоминая команду, боясь ошибиться и спутать строй. Он с открытой неприязнью относился к гетманской армии. Иногда он, глядя на нас, покачивал головой и говорил:
    — Ну и армия ланцепупского шаха! Сброд, шпана и хлюпики!
    Несколько дней он небрежно обучал нас строю, обращению с винтовкой и ручными гранатами. Потом нас одели в зелено-табачные шинели и кепи с украинским гербом, в старые бутсы и обмотки и вывели на парад на Крещатик, пообещав на следующий же день после парада отправить на петлюровский фронт.
    Мы вместе с другими немногочисленными войсками проходили по Крещатику мимо здания Городской думы, где еще мальчишкой я попал под обстрел. Все так же на шпиле над круглым зданием думы балансировал на одной ноге золоченый архистратиг Михаил.
    Около думы верхом на гнедом английском коне стоял гетман в белой черкеске и маленькой мятой папахе. В опущенной руке он держал стек.
    Позади гетмана застыли, как монументы, на черных чугунных конях немецкие генералы в касках с золочеными шишаками. Почти у всех немцев поблескивали в глазах монокли. На тротуарах собрались жидкие толпы любопытных киевлян.
    Части проходили и нестройно кричали гетману «слава!». В ответ он только подносил стек к папахе и слегка горячил коня.
    Наш полк решил поразить гетмана. Как только мы поравнялись с ним, весь полк грянул лихую песню:

        Милый наш, милый наш,
        Гетман наш босяцкий,
        Гетман наш босяцкий —
        Павло Скоропадский!


    «Моторные хлопцы» пели особенно лихо — с присвистом и безнадежным залихватским возгласом «эх!» в начале каждого куплета:

        Эх, милый наш, милый наш
        Гетман Скоропадский,
        Гетман Скоропадский,
        Атаман босяцкий.


    «Хлопцы» были обозлены тем, что нас так скоро отправляют на фронт, и вышли из повиновения.
    Скоропадский не дрогнул. Он так же спокойно поднял стек к папахе, усмехнулся, как будто услышал милую шутку, и оглянулся на немецких генералов. Их монокли насмешливо блеснули, и только по этому можно было судить, что немцы, пожалуй, кое-что поняли из слов этой песни. А толпы киевлян на тротуарах приглушенно шумели от восхищения.
    Нас подняли еще в темноте. На востоке мутно наливалась ненужная заря. В насупленном этом утре, в керосиновом чаду казармы, жидком чае, пахнувшем селедкой, в вылинявших от тихого отчаяния глазах «пана бунчужного» и мокрых холодных бутсах, никак не налезавших на ноги, была такая непроходимая и бессмысленная тоска, такой великий и опустошающий сердце неуют, что я решил непременно сегодня же бежать из «Сердюцкого его светлости ясновельможного пана гетмана полка».
    На поверке оказалось, что двенадцати человек уже не хватает. Летчик безнадежно махнул рукой и сказал:
    — А ну вас всех к чертовой матери! Стройся!
    Мы кое-как построились.
    — Кроком руш! — скомандовал летчик, и мы, поеживаясь, вышли из сырого и сомнительного тепла казармы в резкий воздух раннего зимнего утра.
    — А где же тот самый фронт? — удивленно спросил из задних рядов заспанный голос. — Мы что же, так и попремся на него пешим порядком?
    — Про бордель мадам Цимкович ты слышал? На Приорке? Так вот там — самый фронт. Ставка верховного командующего.
    — Вы бы помолчали, — просительно сказал «пан сотник». — Ей-богу, слушать противно. И вообще в строю разговаривать не полагается.
    — Мы сами знаем, что полагается, а чего не полагается.
    «Пан сотник» только вздохнул и отошел немного в сторону подальше от строя. Он явно побаивался «моторных хлопцев».
    — Продали Украину за бутылку шнапса, — сказал сердитый бас. — А ты теперь меси этот снег с лошадиным дерьмом. Безобразие!
    — Погнать их всех к бисовому батькови — и годи!
    — Кого это всех?
    — А так — всех! И того Петлюру, и того собачьего гетмана, и скрозь — всех! Дайте людям дыхать спокойно.
    — Пан бунчужный, что ж вы в самом деле молчите, как засватанный? Где фронт?
    — За Приоркой, — неохотно ответил летчик. — Под Пущей-Водицей.
    — Тю-ю-ю! Бодай бы тебе добра не было! Так то ж шагать десять верст.
    — Ничего, — ответил летчик.— Нас довезут. По рядам прошел смешок.
    — На чем же это, интересно?
    — А вот увидите.
    — В царских ландо довезут. Такие мы есть беззаветные герои, что иначе и быть не может.
    До сих пор я не понимаю, в силу какой тупой инерции мы все шли и шли, хотя каждый из нас, в том числе и «пан сотник», понимал, что идти на фронт бессмысленно и что мы можем сейчас же спокойно и без всяких последствий разойтись по домам.
    Но мы все же шагали и спустились на Подол, на Контрактовую площадь. Там начиналась мирная утренняя жизнь, — шли в гимназию мальчики в серых шинелях, звонили к службе в Братском монастыре, бабы в сапогах гнали тощих коров, открывались замызганные парикмахерские, и дворники сметали с тротуаров серую снежную жижу.
    На Контрактовой площади стояло два старых открытых вагона трамвая.
    — По вагонам! — неожиданно оживившись, крикнул летчик.
    Рота в недоумении остановилась.
    — Сказано — по вагонам! — рассердился летчик.— Я же говорил, что нас довезут. Это воинские трамваи.
    Сердюки весело загалдели.
    — Культурно воюем!
    — Ну и чудасия отца Гервасия! На фронт в трамвае.
    — Вали, хлопцы! Не задерживай.
    Мы быстро заняли вагоны трамвая, и они, дребезжа и тоненько позванивая, потащились по булыжному Подолу и унылой Приорке к Пущей-Водице.
    За Приоркой вагоны остановились. Мы вышли и вразброд пошли вслед за летчиком по улочкам с кривыми лачугами и по заснеженным пустырям, где дымились кучи навоза. Впереди чернел огромный вековой парк. Это была знаменитая дача «Кинь грусть», хорошо знакомая мне еще с детства.
    На опушке парка по снежному склону были вырыты окопы с ходами сообщения, блиндажами и «лисьими норами». Окопы неожиданно понравились сердюкам, укрытие было надежное.
    Блиндаж занял летчик, а две «лисьих норы» тотчас захватили «моторные хлопцы». Через несколько минут они уже резались там за дощатыми топчанами в «железку».
    Я стоял на наблюдательном посту. Впереди за широким полем зеленел отсыревший от теплого ветра сосновый лес в Пущей-Водице. Оттуда лениво постреливали петлюровцы (мы называли их «сечевиками»). Пули тихонько и безопасно посвистывали над головой, а иногда чмокали в бруствер.
    Летчик приказал не высовываться над бруствером и на огонь петлюровцев не отвечать.
    Направо над Днепром висело оловянное небо и уходила в лес рыжая от навоза полевая дорога. Налево со стороны Святошина слышалась сильная артиллерийская стрельба.
    Сколько я ни вглядывался в лес, надеясь увидеть хоть одного петлюровца, я никого не заметил. Хотя бы пошевелился какой-нибудь куст. Но и этого тоже не было.
    Стоять было скучно. Я закурил. Недавно я достал три пачки одесских папирос «Сальве» и очень этим гордился. Папиросы были толстые, крепкие и душистые.

    ...

Ну и так далее. Вообще, прочитайте «Повесть о жизни» — одна из немногих книг цивилизации, которые стоят того.
"В поле около Пружан мы увидели брошенное орудие с развороченным стволом и остановились.
Около орудия сидели солдаты в заскорузлых шинелях. Иные курили, другие перематывали портянки, третьи сидели без дела, равнодушно поглядывая на нас. Я подъехал к солдатам.
– Что это? – спросил я бородатого солдата и показал на разбитое орудие. Солдат лежал, прислонившись к орудийному колесу, и курил. Он мельком посмотрел на меня и ничего не ответил. – Что это такое? – спросил я снова.
– Так я тебе и должен все докладывать! – огрызнулся солдат. – Что ты есть за начальник? Не видишь, что ли? Орудия!
– Почему ствол разворочен?
Солдат отвернулся и махнул рукой. За него ответил плачущим голосом молодой солдат без фуражки. Его стриженая белобрысая голова блестела, как стеклянный шар.
– Ну что пристали, молодой человек! – сказал он с досадой. – Покою от вас всех нету. Хоть в омут кидайся.
– Чего он спрашивает? – закричал солдат с зеленым лицом. Он сидел на корточках и соскребывал щепкой грязь с сухаря. – Чего душу тянет? Не соображает, что с орудием? Измена – вот что!
– Измена! – повторил хриплым голосом бородатый солдат, сел и отшвырнул цигарку.
Он сжал черный кулак и потряс им на восток, где ветер гнул тонкие ракиты.
– Измена, язви их в бога, в мать, в душу! Артиллерия вперед обозов отходит. Нет снарядов. А какие есть, так те рвутся в стволах. И патронов, обратно, нету. Что ж мы, дрючками, что ли, будем с германцами биться!

Все чаще слышалось имя военного министра Сухомлинова. Говорили об огромных взятках, полученных им от крупных промышленников, сбывавших армии негодные снаряды.

Вскоре слухи пошли шире, выше, – уже открыто обвиняли императрицу Алису Гессенскую в том, что она руководит в России шпионажем в пользу немцев.
Гнев нарастал. Снарядов все не было. Армия откатывалась на восток, не в силах сдержать врага."

1915г.
   


















Рыси — новое сообщество