lynx logo
lynx slogan #00084
Привет! Сегодня у вас особенно незнакомое лицо.
Чтобы исправить это, попробуйте .

А ещё у нас сейчас открыта .




секретный шифр д-ра Тьюринга, O.B.E:

включите эту картинку чтобы увидеть проверочный код

close

мастер Пэй Мэй, Убить Билла: Часть 2-я




   

№5927
3286 просмотров
17 августа '13
суббота
10 лет 278 дней назад



Егор о Янке

«Познакомились мы на первом Новосибирском рок-фестивале, это было летом 87-го года. Мы тогда приехали туда даже не как гостевая команда, а, собственно говоря, поглазеть на все происходящее. На самом деле, это не очень интересно… То есть, она сидела на лестнице, во дворе намечалась очень большая драка между металлистами, панками, хиппи и прочими, как это тогда называлось, неформалами – все сгрудились там на лестнице».


«Мы там впервые, собственно, и выступили, что называется, дали говна, – то есть залитовали одну программу, а сыграли другую, сыграли программу АДОЛЬФА ГИТЛЕРА. Нас зарубили, вызвали в милицию – там целая была катавасия.

После этого я приезжаю в Омск, сижу, сочиняю песни, какие-то альбомы начинаю делать, и в некий момент ко мне вваливается – без звонка, без всего – орава новосибирская, огромная толпень.

И они по очереди стали песни всякие петь, последние свои. А я как раз тогда сочинил песню «Пошли Вы Все На Хуй!», такой довольный был – как раз эту песню сочинил, буквально с вечера она у меня в голове играла.

Я сижу, текста оттачиваю, – они там такие, полуфутуристические, я под очень сильным влиянием футуризма находился. Взял, эту песню им спел, – они как-то сникли, я, причем, даже не понял, почему – и куда-то съехали.

К Лищенко, как выяснилось. Потом мы сидели там, и Эжену, покойному ныне, стало плохо по причине того, что кто-то из них – не буду говорить, кто – накормил его таблетками очень сильно. И мы с Янкой поехали за лекарствами, за чем-то там еще, за шприцами – и вот тогда мы действительно нормально познакомились, потому что, я помню, была какая-то мистическая последовательность в том, что происходило – то ли у нас обоих была на ногах капелька крови, откуда ни возьмись появившаяся, то ли что-то такое… В общем, на Янку это подействовало очень сильно, – что на обоих одновременно упало, на одно и то же место».
  Написали тефтели в подливе  
28



Егора можно цитировать бесконечно. Я с трудом себя остановил. Читайте, в общем.
Я ходил, в отличие от хиппи, от эстетики хиппи, в солдатской шинели старого покроя, всей исколотой булавками, в рваных джинсах и громадных кроссовках – в таком вот виде.


Не знаю, как вы, а я по шинели до сих пор скучаю. Было в ней что-то такое, особо стильное... настоящее, историческое, кронштадтское, безысходное... тоскливое и строгое.

Все мы вышли из гоголевской летовской шинели. smile
Indian › Питер, поздняя осень 1987 год. Мужчины поют «По плану» вблизи Климата, на Казанском соборе. Все слушают. Непривычно. Шинели.
Она была человеком совершенно неначитанным, — то есть, она не знала, допустим, Рэя Брэдбери, она не понимала чего-то еще… Я-то был не то, чтобы интеллигент, а такой панк-интеллигент, интеллигент-экстремист, я был максимально начитанный и наслушанный к тому времени, мог оперировать кучей понятий, говорить на любую тему, рассуждать, там, о философии, хотя был, в принципе, молодой.

Я в то время был человек, извиняюсь за выражение, злоебучий — это сейчас я стал такой, несколько добрый, жизнь обломала, пообтесала, а тогда я был человек совершенно невыносимый, потому что каждую идею пытался довести до максимума. То есть, я человека хватал духовно за грудки и мурыжил его, пытался чего-то добиться. Если в какой-то момент человек оказывался сильнее, — я сдавался: «А, черт! Ты прав. Факт» — и дальше начинал уже в другом русле — мне не важен был сам персонаж, мне важна была идея.

В психушке я отмечаться перестал, разумеется, после того, как меня перестали привлекать по политическим статьям, а по врачебной бухгалтерии и бюрократии я должен был туда ходить, потому что им нужно было ставить галочки. Мне не надо было никаких таблеток принимать, ничего – я должен был просто приходить, они смотрели, что я нормальный, нормально разговариваю, и все было в порядке — до поры, до времени. Пока мы не дали этого концерта. Я прихожу на прием и чувствую – что-то не то, то есть, такое ощущение, что какая-то ловушка: они со мной этак разговаривают, и что-то такое вроде бы делают под столом, – то ли кнопку нажимают, то ли еще что-то. Типа: «Подожди, мы сейчас выйдем. А ты останься». Вот тут у меня сыграл инстинкт животный какой-то, – я понял, что меня поймали. А это было не в дурке, а в диспансере, и они пошли за санитарами. И я просто инстинктивно тихонечко открыл дверь, выглянул в коридор, – а мы были с Янкой, она меня ждала внизу – и я бесшумно, благо, в кедах был, сбежал вниз, посмотрел – они идут по другой лестнице. Я по черной лестнице вышел, говорю: «Все, Янка, уезжай в Новосибирск, меня сейчас тут вязать будут, деваться-то некуда…» «Я, – говорю, – просто так не дамся, буду отбиваться до последнего». Она говорит: «Дурак! Сколько у тебя денег есть?» Я говорю: «Сорок четыре рубля». Она говорит: «Иди, очень быстро собирай вещи, потому что к тебе сейчас приедут».

И вот после этого в течение года была трасса. То есть, мы вышли – невозможно было появиться на вокзале, потому что вокзалы перекрыты и т. д. Мы отошли на какой-то полустанок, отъехали на электричке, добрались до трассы – и поехали. Ехали на третьих полках в поездах, нелегально, у нас не было денег – за сорок три рубля мы смогли доехать до Симферополя, и еще попасть на рок-фестиваль в Симферополе, билеты купить.

И вот, началась такая кампания, мы вдвоем – а меня в любой момент могли остановить и просто забрать, причем холодно по ночам-то, а у меня с собой пиджак, и больше нет ничего, сумка через плечо. И вот, все это обрастает огромной корзинкой подробностей. В частности, мы ехали по Украине, я смотрю – а там огромные деревья с яблоками, персиками, и всё внизу в персиках, в яблоках, в абрикосах и так далее, и в них свиньи роются, а они нормальные, свежие. Я пошел, их набрал сумку полную: «О, – думаю, – классно!» В этот момент неожиданно, откуда ни возьмись, менты, и говорят: «Ты что делаешь?!» Я говорю: «Как? Вот, персики собираю». А там через каждые сто метров вдоль дороги стоит ведро с ними, которое стоит, скажем, три рубля. «А ты что, не можешь купить?» Я говорю: «Так вот же они лежат!» «А как ты их подбираешь, когда их свиньи топчут? Они же под деревьями валяются!»

А Янка сидела где-то там, в кустах, она вообще спала в это время…

Самый яркий момент того времени, который мне вспоминается – мы шли ночью по трассе, где-то под Брянском, черт знает, где, в каких местах – и она меня спрашивает насчет притчи одной, суть которой в том, что нужно перенести через речку по мостику кого-то одного, ребенка или дедушку, а второй умрет: «Вот кого бы ты перенес?» Я сказал, что перенесу дедушку, потому что это человек, а ребенок – это всякое говно, которое он собой представляет. И тогда у нас была ужасная распря, дикая просто, чуть ли не до драки тогда дошло…


Егор верен себе, как всегда это было — теперь уже можно говорить точно. smile

Спор Ницше и Христа, которые по сути одно.
Вопрос же задан дьяволом.
Я также попался на этот вопрос, но считаю, что на ответ не попадусь.
Янка с Башлачевым были знакомы, была какая-то связь духовная, и она считала всегда, что все, что она делала – это принцип творчества Башлачева, вот как он все это создавал. То есть она знала, как это делается, как он это писал, сам принцип – и в том, что она была никакой, разумеется, не панк, это было из области «башлачевского». Хотя она и до этого писала стихи, даже с Ревякиным какую-то песню сочинила, «Надо Было» – но она мне все уши прожужжала Башлачевым, постоянно: «Башлачев то, Башлачев сё, ты говно, а вот Башлачев… Вот ты со своей поэтикой…» – а я был вечно напичкан всевозможной поэзией, Диланом Томасом, тем, сем, русской поэзией начала века, особенно Введенским, Крученых, Маяковским ранним, Тютчевым и так далее. И я говорю: «Чё он тебе так сдался, этот Башлачев? Чем он лучше, чем эти вот наши, скажем так, святыни?» Нет: «Башлачев! Башлачев! Башлачев!..» Думаю: «Хочу посмотреть на Башлачева!»

Я не знаю, что там с ним было, – кололся он, или пил, или что-то еще, или он просто понял, что всё – как поэт понимает, что рано или поздно пора прекратить, и надо или, как Рембо, уйти, или с собой покончить, или что-то еще…

А в результате получилось следующее. Так как нам негде было жить, мы жили рядом с депо, в каптерке от депо, я там спал на полу, а она на диванчике каком-то – мы жили просто, как два зверя, друг другу помогали выживать в таких тяжелых условиях. И я сел за телефон – а телефон был бесплатный – я сел и стал названивать всем, кому не лень, то есть всем, кого можно было вызвонить по всему Союзу из моих друзей, в Киев, домой названивал, Манагеру звонил – и в этот момент она, в течение нескольких часов, умудрилась написать восемь песен, всех своих самых хитов. Она сидела и писала текста – никакой гитары у нас там не было, у нее в голове крутилась музыка, она знала аккорды. Я когда спросил: «А как ты их будешь петь?», она напела мелодии – то есть в этот момент все и возникло.

Это вот те восемь песен, которые в Деклассированным Элементам вошли, плюс «Печаль Моя Светла», которая была до того – это такая была песня потешная, которую она пела чуть ли не с детства, насколько я понял, когда еще в институте училась. Вот, собственно, первый этап ее деятельности такой был…


Янка — Печаль моя светла
Тут приехал Черный Лукич… А Черный Лукич – это страшный весельчак, это не как Манагер, клоунского такого типа – в хорошем смысле клоунского, не в обиду Манагеру будет сказано, – а такой веселый человек: все, что он ни скажет, действительно смешно. Ну, и стали записывать голос. И она только начнет петь – а он напротив нее сидел – он как начнет какие-то рожи строить, что-то еще, и она начинает хохотать, за живот хвататься, со стула валиться от хохота. Ну, и все, – какая запись? Я сидел-сидел – а я человек вспыльчивый, я раз послушал, два – писал-писал, час проходит, два проходит, они всё хохочут-хохочут, а я сижу и думаю: «Кому это надо тогда, что это такое?» К тому же, там текста такие мрачные – были бы еще какие-нибудь веселые, так пожалуйста, это даже хорошо — да и то ни хуя хорошего, потому что работать не будет иначе. Ну, я взял всё, и стер к чертовой матери, все болванки. И получилась акустика – самая лучшая акустика, наверное. Я минимально ей решил помогать – иногда постукивал «тумм-памм» на бонгах, по каким-нибудь колокольчикам, по тарелочке легонечко постукивал, и получилась такая маленькая акустика. Это была дописка к Лукичу, к акустике его – там оставалось просто место...

Сегодня вот человек из «MOROZ Records» приходил и сказал, совершенно профессионально, что голос надо поднимать. А Янка говорила, что голос поднимать не надо – и тут дилемма возникает: если для людей это делать, чтобы люди понимали текст, то нужно голос поднимать, но если делать, как Янка хотела – нужно оставить так, как она хотела.

У меня есть еще записи, те, что еще не изданы – их там часов на шесть, а если и электричество – так часов на 10-12, но тех же самых песен. Она же играла всю жизнь одно и то же, по большому счету, песен-то мало, но играла каждый раз по-разному.

Янка – это чувак был, который страшно любил жизнь, и, стало быть, ужасно был веселым – и отнюдь не был грустным, не был мрачным. То есть, у него были, конечно, мрачные какие-то моменты, но кратковременные, как вот тучки на небе – как у всех. Ну, не как у всех – у всех, вот как сейчас на небе, один мракотан, а у нас было очень весело всегда, все смеялись. Мы вот праздновали Новый год – она купила и ярко нарядила роскошную елку, она купила красные носочки – а у меня котик серенький, Царство ему небесное, очень старый был; он пошел, и нам тоже подарок сделал – навалил такую кучу говна, причем жидкого! А так как она была спросонья, то решила свет не зажигать, зашла туда и наступила красненькими этими носочками в самую кучу. Вот из этого состояла, собственно говоря, жизнь, из вот таких стечений обстоятельств.

Indian › Это вот так мило, и стечение обстоятельств, и то, сколько места занимают, эти, казалось бы ничтожные моменты в нашей жизни. Но, они и есть жизнь. ради них и стоит существовать.
Или я, допустим, сидел как-то, вернее, лежал – у меня не было тогда диванчика, как сейчас, а был матрасик, два матрасика на полу постелены, очень удобно: их можно скатать, и тогда место освобождается, можно барабанную установку поставить и так далее. И вот, я лежу на матрасе, – и что-то у меня настроение такое стало, очень ворчливое. Я лежу, чего-то там ворчу, типа: «Это не то, это не так, и вот здесь ты обосралась, а я тебе говорил…» И она ходила-ходила – а причем какие-то потемки были, темно в комнате – ходила-ходила туда-сюда, слушала-слушала, потом подошла ко мне – а я лежал на животе, и бурчал наполовину про себя: «Вот, блядь, ты-то вот так здесь обосрала эту вот вещь, какого хрена ты, блядь, не могла вот тут бу-бу-бу…» – и она ка-ак дала мне неожиданно по спине! С такой силой, ногой как пинанула меня! Тут из меня вылетел весь этот, так сказать, дух сатанизьма, тут я понял, почем дух жизни!

Я когда эту книжку читал про Янку, меня такой смех разбирал! Я просто сидел и хохотал до слез: до какой же степени народ воспринимает нас не так, как все это было на самом деле, какие-то представление дикие, дурацкие – как Янка песни писала, кто она была, как мы с ней там дрались – то есть, что это было на самом деле. Все думают, что это был такой серьезный человек, что она с собой, в частности, покончила – а она и не собиралась, она вообще собиралась новый альбом писать, как раз новые песенки сочиняла – что это такой трагический был человек. Это был веселейший человек! Это был человек, веселей всех нас, вместе взятых, понимаете?

То есть, я в очередной раз вернулся к 87-му году, когда у меня возникло пьянящее чувство Свободы, по большому счету – я очень обрадовался: «Я ни от кого не завишу! Я могу умереть в любой момент!»

... и т. п. У меня был такой момент… Это был Новый год, по-моему, с 90-го на 91-й, до того мы писали Хронику… – а я на Новый год наряжаю страшно пушистую, страшно роскошную елку, с кучей фонариков, игрушек, и непонятно, кому, и в этом нет ничего такого щемящего или грустного, нет напирательства на эту тему печали. И я смотрю на нее – это такая Красота! И вот я сидел один, смотрел, потом сделал какой-то салатик, какую-то курицу, что-то еще, разложил – а потом пошел, куда глаза глядят, ночью. И было полнолуние, я пошел в лес и напился там дико, в этом лесу, среди этого полнолуния, просто кошмарно, и вернулся домой. А наутро проснулся – лежу в сапогах, в шубе, в шапке, а рядом со мной мой котик сидит, Митя, и с удивлением на меня смотрит – глаза в кучу.

Дело-то не в том, это не из области любви или чего-то там – это из области того, что когда такие люди, как она, умирают, блядь, ни за что, просто вот умирают – жить незачем. Смысла нет. По большому счету, я так считаю до сих пор.

У нас компания и начала распадаться, в принципе, именно с этого, потому что мы, в принципе, все беззащитные, потому что все были одинокими. Был одиноким Джефф… А может быть, и нет, никто ни в чью жизнь не лазил.

* Насколько нам известно, Виктору Харе пальцы ломали отнюдь не по его воле.

В Омске есть интересная советская гостиница и классное кафе, если по мосту пройти.
   


















Рыси — новое сообщество