Кто ещё вдруг выжил с тех пор и помнит — эта песня была очень популярна в СССР примерно сразу после его крушения, её включали все, тогда ещё немногие, столичные радиостанции несколько раз в день. И отчего-то вовсе ничего прочего из этого и других авторов, что они цитировали. Тогда ко мне впервые закралось дикое лесное подозрение, что у коммерсантов мозга нет. Что они его имитируют. Что у них сердца нет — как-то изначально ясно, иначе они б другие какие-то профессии избрали себе. Нет, но чтоб вот именно даже мозга...
У нас была одна одноклассница, я запомнил как она возмутилась тогда после уроков: «Ну зачем вы опять ставите медляк, давайте что-нибудь весёлое, я хочу танцевать!». А я так попробовал тогда немного вникнуть в текст на слух, и несколько смутился.
Тебе, Лиза. Я тогда и не знал, что потом когда-то в чудесном XXI веке будешь ты. И объяснишь мне о чём тогда была у нас эта трогательная песня в начале 90-х. Мы с тобою так всегда любили слушать всякие сентиментальные песенки вроде этой...
De Alto Cedro, voy para Marcané Llegó a Cueto, voy para Mayarí
На север, север, восток, к побережью, к заливу.
Нечто смутно знакомое и родное. Я тогда в детстве в СССР географию Кубы изучал как раз по запискам Че, «Эпизодам революционной войны», переживал за них, как они, выживут там? Не смейтесь, я Че читал где-то лет в десять, а «Одиссею и Хроники капитана Блада» Сабатини лишь после, где-то в двенадцать. И оба героя были для меня равно родными. Со всей их карибской романтикой, уж прежде рассказанной Дефо и Стивенсоном. Я тогда даже диплом хотел писать по нашей флотской тематике: по внезапно снова возникшему тогда сомалийскому пиратству... не дала мне осторожная профессура. У них начало было вовсе, как помните, ну, кто тоже читал, незавидное. Пытался представить, где и как они там лазают, пространственно, географически. Не удивлюсь, если потом вдруг окажется, что они его или прочих революционеров тут цитировали тогда. Я так с тех пор и не перечитывал. Господи, какой ужас... весь наш мир полностью сменился с тех пор. И тот наш прежний уж полностью забыт ныне. Будто и не было его. А был ведь? О, какое у Тебя чувство юмора! Там у них тоже всё упиралось в топологию местности. Ну, вы понимаете, когда война, основа всего — топология. Не зря ещё древний Киплинг доисторический славил военных топографов вымерших реликтовых.
Стемнело. Тихо звучала мелодия какой-то сентиментальной песни. Чувствовалось, что все очень устали от долгого перехода и, постепенно замолкая, устраивались на отдых.
Как говорил тогда известный латиноамериканист Карлос Хуанович Кастанеда: тоналя тут почти нет, зато нагваля, кто жаждет, найдётся.
Они меня уж давно, очень давно научили соприкасаться лбами. Это особое чувство. Это как то I'n'I у растаманов, и даже большее. Львы Сиона. В этот раз настоящие львы, подлинные. Пушистые с усами и ушами.
I am on the rock and then I check a stock I have to run like a fugitive to save the life I live Im gonna be iron like a lion in Zion
I'm on the run but I aint got no gun See they want to be the star So they fighting tribal war And they saying iron like a lion in Zion
I'm on the rock, (running and you running) I take a stock, (running like a fugitive) I had to run like a fugitive just to save the life I live Im gonna be iron like a lion in Zion
Спасибо, Боб, —
мы тут только разбирали основы латыни: заметьте, забавно, что в столь же древнем, столь же праиндоевропейском русском, нет различия между «спаси тебя Бог живущего ныне» и «спаси тебя уж там» — это как раз хорошая тема для медитации, для размышления философа; впрочем, Будда уж задолго до Христа рассказал всем, что душа, оказывается, живёт вечно; и значит вечно душе понадобится помощь
— для меня вдруг снова настало это время. И вдруг вспомнил, как уж тогда ты мне это советовал.
Там ещё явно Рита на подпевках. Я тогда ещё тоже всем рассказывал, насколько она важна. Да всё то пропало давно, никто не понял, не услышал, и мир XXI века сформировался уж вопреки тем нашим мечтам, надеждам. С тем теперь и живите.
P. S. Надеюсь, все заметили, у кого тогда группа Кино украла саксофониста для своих ранних альбомов, особо трогательных. Прав, видно, был тогда покойный Тропилло, рассказывая что Цой был великий гуру растафарианства.
Островок в океане, пять базальтовых скал Гнёзда птиц и лишайник, но наставник сказал:
"Тацу, Тацу, юный воин Ямато Тацу, Тацу, Император велел нам здесь оставить солдата"
Поздно осенью крейсер якорь бросил у скал Металлический голос по-английски сказал:
"Tazu, Tazu, army's gone! War is over! ( «Тацу, Тацу, армия ушла! Война окончена! Tazu, Tazu, your emperor surrended! Тацу, Тацу, твой император сдался! Leave your rocks, gun-unloaded!” Бросай оружие и слезай со скалы!»)
Тацу знает лишь то, что это голос врага Он не понял ни слова, ложь - всё, наверняка
“Banzai, Mikado wa katsu! («Банзай, Микадо ва кацу Banzai, Untai wa tsuyoi!” Банзай, Унтаи ва цуёй!») (Боевой клич Японских солдат)
Тацу, Тацу, тебе тринадцать лет Тацу, Тацу, ты - маленький дракон
Сорок солнцестояний и сезонов дождей Тацу ждёт приказаний от погибших вождей
Тацу, Тацу ловит крабов в заливе Тацу, Тацу воду пьет и глядится в зеркала дождевые
Тацу, ты стал совсем седым… Тацу, ты охраняешь дым…
Леонид Фёдоров · Владимир Волков · Владимир Мартынов · Татьяна Гринденко · OPUS POSTH · Александр Введенский · ℗ Ulitka Records
Александр Введенский — Элегия
Осматривая гор вершины, их бесконечные аршины, вином налитые кувшины, весь мир, как снег, прекрасный, я видел горные потоки, я видел бури взор жестокий, и ветер мирный и высокий, и смерти час напрасный.
Вот воин, плавая навагой, наполнен важною отвагой, с морской волнующейся влагой вступает в бой неравный. Вот конь в могучие ладони кладет огонь лихой погони, и пляшут сумрачные кони в руке травы державной.
Где лес глядит в полей просторы, в ночей неслышные уборы, а мы глядим в окно без шторы на свет звезды бездушной, в пустом сомненье сердце прячем, а в ночь не спим томимся плачем, мы ничего почти не значим, мы жизни ждем послушной.
Нам восхищенье неизвестно, нам туго, пасмурно и тесно, мы друга предаем бесчестно и Бог нам не владыка. Цветок несчастья мы взрастили, мы нас самим себе простили, нам, тем кто как зола остыли, милей орла гвоздика.
Я с завистью гляжу на зверя, ни мыслям, ни делам не веря, умов произошла потеря, бороться нет причины. Мы все воспримем как паденье, и день и тень и сновиденье, и даже музыки гуденье не избежит пучины.
В морском прибое беспокойном, в песке пустынном и нестройном и в женском теле непристойном отрады не нашли мы. Беспечную забыли трезвость, воспели смерть, воспели мерзость, воспоминанье мним как дерзость, за то мы и палимы.
Летят божественные птицы, их развеваются косицы, халаты их блестят как спицы, в полете нет пощады. Они отсчитывают время, Они испытывают бремя, пускай бренчит пустое стремя — сходить с ума не надо.
Пусть мчится в путь ручей хрустальный, пусть рысью конь спешит зеркальный, вдыхая воздух музыкальный — вдыхаешь ты и тленье. Возница хилый и сварливый, в последний час зари сонливой, гони, гони возок ленивый — лети без промедленья.
Не плещут лебеди крылами над пиршественными столами, совместно с медными орлами в рог не трубят победный. Исчезнувшее вдохновенье теперь приходит на мгновенье, на смерть, на смерть держи равненье певец и всадник бедный.
