Это так тонко и умно: сыграть в финале на клавесине (нет, говорят, клавесин — это оно же всё же струнное было, пусть и с клавиатурой, пусть и старомодное, тут скорее электроорган, по-нашему синтезатор) весьма печально как те народы былого... Ну, вы поняли, я тут больше шучу, но ведь и не шучу ведь вовсе. Задача музыканта — выше даже чем поэта: передать всё не только словами и интонациями — но и музыкой самой. Это требует большего знания.
00:00 Кончились патроны 02:38 Бабье лето (Осень Патриарха) 06:30 Вечная страна 09:09 Мой недуг 11:51 Суровая нить 14:48 Продана девушка 17:41 Осень 21:18 В Ленинских горах 24:18 Мы из Кронштадта 26:48 Михаил 29:11 Доброе утро 31:51 Капитанская заря 34:46 Будет весело и страшно
бонусы: 38:57 Кончились патроны 41:42 Еду на Север 44:25 Мы из Кронштадта 46:56 Вальтер 49:30 Мы идём в тишине 51:54 Продана девушка
А то поймал себя, что подчас напеваю «Мы из Кронштадта», хотя Кронштадт немного мимо меня пробежал, чуть севернее, из нашей учебки как раз туда тогда направляли толпу целую, а нас не взяли, зато там дед как раз мой воевал, в те годы, чтоб не случилось для нас новых тяжёлых; и сиротой как раз в те свои 15 лет, как пел ленинградский Цой, или сколько тогда ему было? мог и раньше, сам вовсе не рассказывал, только вон после, со слов бабушки, что пережила его ненадолго, немного узнали — убежал из дома, когда повсюду были там те латышские стрелки (странно совпало) и «Кончились патроны»... ну да «Мы идём в тишине» и «В Ленинских горах» нам тогда ещё Летов напевал... А вот «Мой недуг» — это вовсе новое для меня откровение.
Странно, обычно на Youtube записи их немецких симфонистов даже чище чем всё то, что мы умеем найти — а тут это все заметно хуже, чем тот альбом, что я нашёл. Но тоже поищите, есть варианты, где запись куда чище.
Усыпи своё дитя, Погремушки как вериги
Вдруг понял, отчего вдруг снова это редкое, когда скулы сводит. Обычно в жизни так не бывает. Ну, у этих, что сидят по своим офисам и банкам. Как тогда Егор пел:
Пальцы свело, голову выжгло Тело вынесло, душу вымело Долой за околицу Выбелило волос, выдавило голос
Или Цой тогда же:
В горле комом теснится крик Но настала пора и тут уж кричи не кричи
Нам тогда с Наташей сказал доктор: «Самое гуманное будет усыпить его. Он всё равно не выживет. Мы так и не поняли, как его лечить, но видим, что он умирает. И чтоб не мучался, я рекомендую эвтаназию». Я сказал ей тогда: «Ты пойми, это ведь не зря в христианстве смертный грех — детоубийство. [И в праве у нас эвтаназия не отделяется никак от убийства, а то вон уж были прецеденты, все помнят, когда нацисты кричали, что низшие расы сами просят их уничтожить, чтоб не мучались. Ну да это отдельный трудный разговор. И Мераб вон, помнишь, я тебе тоже давал читать конспекты его лекций? [Что он тоже тогда заблаговременно успел записать на катушечные ещё те наши, видимо, магнитофоны, мне только что рассказали, что и вон целый Цицерон был столь же предприимчив, ну да вы видели, я сразу тогда рассказал.] Он тоже уж философски определяет это точно так же. Нет, для меня это недопустимо. Уйдём отсюда.] Не слушай ветеринаров, у них своя особая профдеформация, они вон нашего Енотика и прочих как вещи воспринимают. Ну, чтоб самим тоже не выгореть вскоре. А нам уж Христос тогда запретил. И я даже знаю почему. Помнишь, вот только вчера я вдруг открыл и читал Евангелие, чтоб не сойти с ума от горя... да так и не нашёл там утешенья»... Тот наш первый Енотик вскоре после этого сам умер. Без особых мучений. Оставив их вон все мне. До сих пор.
Пока человек жив, он не должен терять надежды.
Я тогда Алису юную так вытащил. Ну как, сначала я, а потом уж другая умная тётя-доктор. А её сыночку тогда отказался, уже третий доктор, колоть адреналин в крохотное сердечко с напёрсток (да, именно как вон той смешной Уме Турман в фильме голливудском; я её с тех пор звал иногда Умкой самоиронически, в память о том как изначально тогда чуть её не упустил): — Я не берусь. Я не смогу рассчитать дозировку. — Вы понимаете, что его мать тогда именно так вытащили? На мою ответственность. Примерно рассчитайте по весу и колите. Он всё равно уже почти мёртв, пока я его до вас вёз, разве что тёплый ещё. У нас есть единственный шанс его спасти, сейчас. Если вы не захотите — вы убьёте его. — Я не буду.
Видите? Насколько этот мир и люди в нём уж прямо не рады нам, явно показывают, насколько им было б невесело, если б мы задержались тут с ними, и мешали им в их особом предприятии, что они устраивают тут — в их выгоде.
Я очень чётко вспомнил в тот миг, что это 124 статья УК, часть вторая: неоказание помощи больному, повлёкшее его гибель. Но тот же закон трактует новорождённых котят как вещи, а не живые души, не как граждан вашей новой внезапной республики; и не стал ничего говорить, повернулись мы с ещё тёплым, но уже не дышащим особо Алисиным котёнком, и вышли. До других ветеринаров в то утро у нас уж не было времени доехать, эти были ближайшие, что открылись так рано.
Ну вот, снова сердце заболело.
Впрочем, он сам там скорей, учитывая погремушки как вериги — о том нашем детском понимании раннем, что взрослые все сплошь тупые и враждебные, и формируют нас подстать себе. Чтоб мы выросли как они, такими же тупыми роботами в их тупом, так называемом «обществе».
Ну вот, вырос достаточно вдруг чтоб даже вспомнить то изначальное наше общее понимание.
Заметьте, ведь хороший поэт... был... совсем недавно. Раз напоминает нам именно эти наши собственные главные смыслы.
Осень ранними дождями нас готовит к лёгкой смерти Чтоб не страшно было слушать её робкие шаги Ты не думай о соседях, лучше выкопай могилу Был ты старшим, станешь средним. Помнишь детство? Всё остыло
Листья падают как пальцы из усталых рук деревьев Мокрый дождь, негромкий шорох, на траве чужие слёзы Лица поздних покаяний, лица ранних озарений Умер царь, угасла осень. Я спокоен, до свиданья
Гениально передал ту меланхолию поздних 80-х здесь, ну, вы помните, кто не забыл: и в их телефильмах, и в той советской попсе. Я тогда давно рассказывал, как сказал дедушке и бабушке: «Давайте выключим это? это ведь о скорой смерти всего» (я как раз тогда, лет в 6, чуть не сдох внезапно, и очень отчётливо это осознал: родители сдали меня в госпиталь и даже не особо потом приезжали, видимо решили, что лучше уж новых котят нарожать взамен): «Завируха метель забируха... на Земле ни машин ни людей»... но нет, и очень скоро это склонение начало уж убивать нас. Сначала их тогда сразу убило. Только что снова говорили с родными как деда убил их украинский Чернобыль. Онкология и прежде встречалась, как привычно врут учёные... но вот отчего-то после Чернобыля у нас что не смерть — то от этого. Вон, даже кошки. Я рассказывал ведь?
Я там возразил Пятигорскому чуть ниже и на час раньше. Но здесь, если мы с ним об одном — мы с ним об одном. Разве что эту идею я уж где-то с 2000 года храню, как главный смысл своего главного романа, magnum opus — а вот у него так и не встречал ни тогда, ни позже, ничего в том же ключе. Так что, скорее, это он про другое что-то. Я с тех пор про то своё философское понимание, я тогда вовсе их чужой философией даже и не увлекался — что грусть понятна и допустима, но курс наш надо держать в счастливые миры. Это трудно объяснить. Вот тот роман свой я так тогда и бросил 20 с лишним лет назад. А некому его писать тут. Ну вы видели. Это не тот мир.
Хм, странно, нас тогда, и его этот альбом от той меланхолии патентованной периода явного предчувствия всех, что, по тонкому замечанию его соратника Егора Летова: «Термиты пожирают... пока само не рухнет. А они наблюдают». Я тогда особо спросил: это те же они, что там, в сцене с ванной? Нет. Это разные... — нас тогда разделяло с их этим всем, что прямо, вы помните, они уж нагнетали за деньги, уж с 70-х даже... — всего 10 лет. А... а нас с 1995-м уж разделяют все 30 с хвостиком лет. Но заметьте, насколько люди вокруг, будто отрубили у них и в их душах что-то: сразу готовы вспомнить как нам трудно было в 90-е — но категорически уж не могу вспомнить как нам светло и ясно было ещё совсем недавно до того в 80-е. Кто их так, настолько зомбировал?
И грустно уж тоже, да. От этого ощущения повсюду, разлитого уж в августовском воздухе холодном угасающего советского дня:
Любуйся напоследок. Скоро всего этого не станет.
Помните, мы много лет тому собирали подобные многозначительные афоризмы на гаражах и прочем? Вот, пусть сейчас это будет мой спонтанный вклад в ту нашу внезапную гаражную афористику, тоже намеренно лаконичную, как те спартанцы, которых мы только что вспоминали снова.
Впрочем, теперь это уж будет анахронизм. Это было уместно там и тогда, в 80-х. А теперь уж всё уничтожили, постарались.
Снегопады растоптали осень Ледяными каблуками потоптались по ней Не задав ни одного вопроса Увели в страну седую самых близких людей
Продана, продана девушка хорошая Продана, продана детская печаль Проданы бусы, не беда, что ношены Все продали — больше нечего терять
Незаметно поднималось злое Незаметно заливало всё что было вокруг Нам остались только мы с тобою Только тяжесть на душе да пожатие рук
Всё не решался спросить, боясь богохульствовать невольно... Как говорил тогда Мамардашвили, возможно, повторяя это за Тютчевым: «Мысль изречённая есть ложь»... Впрочем, нет, это он тогда уж за Данте, как, впрочем, возможно, и сам Тютчев — вот, вспомнил: «Мы истину похожую на ложь должны хранить сомкнутыми устами». Но уж в третий раз слушаю, и снова тот же вопрос: это ведь на смерть Янки?
Потому ведь как её ж те были бусы:
Разложила девка тряпки на полу Раскидала карты-крести по углам Потеряла девка радость по весне Позабыла серьги-бусы по гостям
и
Коммерчески успешно принародно подыхать О камни разбивать фотогеничное лицо Просить по-человечески заглядывать в глаза добрым прохожим Продана смерть моя
Девяносто первый — девяносто пятый, притом; ещё не зажило совсем.
А у меня так и сейчас не зажило. Как говорил тогда один пламенный дзэнский оратор тогда новогиреевский, я особо запомнил поныне: «Да кто ты такой чтоб у тебя заживало такое?!». У коровки заживи, у лошадки заживи, вон у той недавней нашей римской волчицы дойной вообще пусть будет прирост надоев, удоев и, на всякий случай удодов, и конечно волчат пушистых хвостатых, как без них? — а ты дал тогда в детстве честное слово (как, помните? в том советском детском рассказе нашем общем: Леонид Пантелеев, кажется, да? вовсе ничего не помню чтоб другого у него читал, ну, так тоже бывает, особо в те трудные годы; думаю, Дмитрий Ревякин тогда тот свой гимн создал тоже не без памяти о том нашем рассказе), и не можешь с тех пор его нарушить, и хоть что-то забыть.
Да я себя помню тогда в 91-м: и те её первые песни по SNC, уж сразу post mortem. Я такой тогда сразу: вы вообще что ль обалдели? Таких поэтесс, такой силы, хоронить уж сразу, на взлёте? При том, что обычно тётки куда умней нас, и в поэты не рвутся, сразу зная чем такое может кончиться? Как вон та ещё Дженис Джоплин, что тогда по SNC заряжали в те же славные священные летние дни.
Да нет, иногда может. Дядя, ну чучуть? ну позязя! Скажи-ка дядя, ведь недаром?.. Иначе он мозговой слизень ампутант какой-то, а не философ. Философия ведь учит нас быть не толще, а тоньше.
Философ иного не имеет права: быть дураком. Или бесчувственным, иными словами, то есть, не понимающим что вокруг него происходит. Или, что куда хуже того, не желающим понять. Будда наш, заметьте, учил не о том, чтоб перестать понимать и различать — как вы все учите, ушастые. А лишь о том, чтоб... нет, это тонкое, всё равно ведь не поймут. Как только что ответил Аристотель Александру с тем смыслом, что: «Не ссы, о великий герой античности передовой нашей древней прогрессивной, что обессмертил уж и своё имя, да и моё заодно (а помнишь как ты тогда смешной в сандаликах бегал с ведёрком, совочком и формочками?), это вообще-то даже и не наше с тобой тайное знание. Но и наше с тобой тайное знание тоже, парадокс. Ибо ключа к нему всё равно ж нет у них, ну ты их видел тоже, нет ещё?»
Сохранилось свидетельство о гневном письме Александра к Аристотелю, когда тот опубликовал свои метафизические труды: «Ты поступил неправильно, обнародовав свои тайные учения. Чем же мы будем отличаться от остальных людей, если те знания, на которых мы были воспитаны, станут общим достоянием?». Аристотель оправдывался в ответном письме: «Эти книги изданы и вместе с тем не изданы, ибо они понятны только тем, кто слушал мои лекции». [6]
Ещё раз, повторю здесь то, что там даже не удосужился прямо сказать: если Аристотель сказал тогда именно так — он герой и наставник дзэн-буддизма, и Александр, разумеется, понял его прекрасно, как очень хороший его ученик, и это уж всякое мудачьё накручивает потом поверх их умной переписки всякие свои интриги подстать себе.
Заметьте, этот мой выпад — вовсе не в сторону AI, но его источников. Которых у него просто не было ещё собственного жизненного опыта эдак в десятилетия, чтоб просеять чрез те сократовы сита.
Я даже видел где-то это тогда: у того советского источника, что потом утратила наша семья, не то Шахермайра, Плутарха, Арриана, всех прочих — оттого и не пытаюсь даже перепроверять: ну был же давно этот упрёк и лёгкий ответ философа на него. Александр так верил в людей, их доблесть и разум... Люди его тогда и предали. И его учитель не смог его предостеречь... он и сам был весьма идеалист, как и его учителя Сократ и Платон, и его ученик, каким он его воспитывал... как тогда Будда... как потом Христос. Печально всякий раз читать, как люди отвергли и убили их всех. Будто людской природе противно божественное. Будто за оное оне убивают вовсе безжалостно.
Нда, тот первый альбом его, что недавно только... — он был ближе к тому последнему предсмертному альбому Высоцкого: «Алиса в стране чудес» (ближе к смерти мы не то чтоб даже становимся чуть умнее... да нет, лишь позволяем себе показать нашу суть, любовь к миру, уж зная что нечего стыдиться контрарных людей, что тут всем управляют, всё уж смерть на пороге), и к последним альбомам Егора. Этот же ближе к тем их и ранним альбомам Гражданской обороны, и, главное, тем что свершились уж после в 90-х, когда Егора внезапно покусал тот клещ и та сборная Камеруна по футболу. Нет, вы это, не ржите уж... вы б видели как мы тогда ржали, в момент покуса.
И как переключило сразу Егора с юношеского протеста свирепого — на внезапное понимание мира и устройства его. Из панка он вдруг стал философом. Нет, все эти шутки — отставить. Думаю, если серьёзно, Янка как раз его переключила. И тем более её гибель. Или даже скорее тот внезапный развал нашей страны предателями: он протестовал против того, что портило жизнь советских людей — а когда вдруг оказалось, что всё это и было заранее специально задумано кем надо чтоб вовсе разрушить нашу страну... тут он вдруг и понял. Да и мы все тогда сразу всё поняли.
И к альбомам Янки, Неумоева. Как, вы помните, только что мы вспоминали первых буддистов (ну да и будто наши первые христиане были в этом чем-то хуже): как у них сразу возникала тогда синергия духа и воли, мышления. Что я тогда давно пытался у нас создать... да все разбежались. Нда. Зато не убили пока, как их тогда. Вы не думайте, там Будда и Кун, и те ещё китайские даосы и чаньцы — они не оттого выжили в итоге, что и их тоже не пытались истребить — им просто повезло, они всего-то чуть хитрей оказались, в месте где чуть более честные приняли решение не хитрить, для них это принципиально было.
А мы тут потеряли примерно ещё 10-15 её альбомов потом. Что ж, там в вечности, где свет, есть место для всех нас. Там она пишет те альбомы. И все они. Только мы тут в тени сокрыты от неё и от них.
Это, заметьте, учение Христа и Будды одно во мне говорит. А вообще я тоже люблю этот печальный ад, куда мы были брошены обманом: «Да вы что?! Мы самое лучшее туристическое агентство во всей галактике! Вы сами вскоре убедитесь, что послевоенный СССР — самый лучший курорт, тем более для мыслителя, из всех что доступны...» Как говорил тогда Вольтер, да? : если это лучший из миров... хм, не хотел бы я взглянуть на все прочие. Кто б ещё знал, что так скоро на этом весёлом курорте настанет настолько ненастье...
Только что разбирали спартанцев. Это я к тому, что мы тогда решили: мы спартанские туристы, мы будем держаться до последнего на вашем курорте, мы многое уж видали на прочих курортах, доблестный народ Вьетнама не запугать!
Странно, да? То самое, что объединяет внезапно и тех буддистов, и тех спартанцев. И тех вьетнамцев. И нас. Мужество быть. Любовь к... миру? да нет, мир у вас такой странный местами, коварный весьма. Скорее к самой возможности мыслить и создавать смыслы. В пустоте. Как тогда как раз Роман Неумоев весьма точно напоминал.
Ну да, он и сам умер молодым. И я вдруг вспомнил свою старую ту теорию, в 20 лет, самое позднее в 21: «А вот отсюда и твоё сердце снова заболело, да так что даже и сегодня не отпускает, всё напоминает — ты ж тогда уж это понял. Кто идёт по особому склонению, того оно и погубит неизбежно. Как вот его тогда. Тебе это надо?»
Выключил этот его альбом, что снова было поставил, чтоб ещё лучше, точнее понять все его те смыслы. Стал искать какие-то давние весёлые девичьи группы. Как те, которыми подбадривал умирающую Алиску. Но не те самые, потому что снова ведь будет больно. О, как жадно она слушала их все эти годы, и особенно в наш последний вечер.
Осень ранними дождями...
Заметьте ещё, как правы были те давние японские буддисты, с их хокку, временами года вслед за китайцами, не хуже чем вон у Вивальди того — что человека определённо определяет погода вокруг хижины его из листьев банана. Это у нас тут после долгой весенней жары внезапно снова настали холода и внезапные проливные дожди. Синоптики обещают, что уж послезавтра снова настанет лето ненадолго.
В записи соседнего альбома «Будет весело и страшно» (1996) вдруг сегодня открыл эту же песнь с настолько величественным инструментальным сопровождением, что бросайте всё, слушайте сразу оттуда. Это, помните, как тогда рассказывал, как я после ДМБ чинил сложную технику в их филармонии столичной, вроде на Маяковской что-то там у них было?.. что-то такое совсем центральное, где собрали всех самых лучших. Ну и вот.
А я пока чиню технику, вкрадывается в этот зал некий их концертмейстер:
— Вы ведь не возражаете? Нас оттуда выгнали, мы тут немного порепетируем.
Я так вальяжно махнул рукой с отвёрткой, типа, валяйте конечно, маэстро!
И тут они такие как вкрались все. И как начали играть вживую совсем симфонически. А я, вы знаете, я рассказывал, для меня всегда пределом звука была та «Электроника 302» на свистящих как суки кассетах МК-60; ну ладно, на Sony, BASF, Denon, TDK, Maxell и прочих тоже потом всё было, там уж не свистело, это видимо была подлая горбачёвская диверсия тогда... Кино, Наутилус, Калинов мост, Аквариум, Летов, Янка, Неумоев... Особенно убила тогда меня их виолончель. И размерами и, главное, басами. Да и высокими, высочайшими, и уж самим объёмом звука... трудно объяснить, я ведь даже не музыкант. Они в двух метрах от меня на всём этом играли вживую. Я впервые понял, что такое живой звук. Это к чему рассказываю? Вот сейчас в альбоме «Будет весело и страшно», что впервые тоже нашёл поставил — тот же совсем живой звук. Будто они все тогда те живые играют прямо рядом со мной дураком с отвёрткой и мультиметром в лапках.
Вот, сейчас эти колонки, что отдал мне тогда братишка (спасибо! я всё помню через столько лет; это из тех подарков, что сами себя не дают забыть — сам тоже всё стараюсь такие же делать: чтоб вот меня не будет, а вы всё будете меня вспоминать добрым словом, как я сейчас его), всё ещё выдают, как и прежде, тот самый живой настоящий звук, как тогда они играли. Я даже искал недавно, где программно прикрутить им басы (тут можно по-разному понять, как вон мы тех древних римлян и японцев уж нового почти времени, тоже только вспоминали, отсего сам поясню: приглушить басы, чтоб не гремели так на весь квартал, с юности уж, со школы, не принимаю это, меня всё же воспитывали тогда воспитанные люди) чтоб не мешать бедным, все эти долгие годы столь безропотным соседям.
Это я к чему: сходите в филармонию, чтоб услышать от себя в двух метрах живые виолончели и всё прочее. И после по этому правилу [снова должен пояснить пока ещё жив: с другим ударением и смыслом, как мы недавно, разбирая ту лекцию Пятигорского: алмазное правИло для клинков нашего разума; а то вон они повсеместно уж деградировали до того уж, чтоб начитывать книги роботами, что не умеют ставить правильных ударений даже в куда менее сложных местах] юстировать свою апперцепцию, своё понимание каким должен быть звук из колонок. Ну и альбомы тоже бывают по-разному записаны. Сегодня я вдруг обнаружил, что «Будет весело и страшно» записан неожиданно кем-то, кто столь же превышал общий уровень в тот момент (моя безумная догадка в первый уж момент: что ну да и сам Летов и записал, он и акустиком был неплохим, как только потом выяснилось, не только весьма неплохим поэтом и философом, как вот и все они, вся, неожиданно, плеяда — старое давно всеми забытое слово, не используется уж лет сорок, если не больше), как вон Летов превышал своих фанатов, таких же панков, что тогда разбили на платформе Фрезер (только недавно снова вспоминали вроде) ему очки, чтоб слишком не блестел ими.
Даже, как понимаю, их нейлоновые струны в прочих композициях этого альбома все слишком слышны. Когда уж те древние спартанцы убивали всех кто играл не на металлических и не плектром.
Ну вот и его убили. А зря. Тем более, что, как слышу, он там и на металлических струнах тоже, да и плектром видимо тоже. Хотя бы ногтями, или вон отвёрткой. Спартанцы, они такие. Они не смотрят на суть, лишь на форму. И ничего им уж не объяснишь. Они вымерли давно.
Золотая лань в кольце Три негромких отголоска
Про золотую лань пока не могу ничего вразумительного вспомнить, кроме того сэра-пирата Френсиса Дрейка, что заключил нашу планету в кольцо. Ну и конечно нашу чудесную ту советскую Золотую антилопу.
А вот про три отголоска есть некоторые догадки: выстрелы дают эхо от стен. И вот ещё, искал тот давно забытый комментарий академика Н. И. Конрада, как раз к нашим временам года имени дзэн-буддиста Басё — там он вдруг тоже как вспомнит, как раз из Ду Фу («Я срывался, и в небе шептал мне Ли Бо...»):
____
Оставляли, а не бросали: Плутарх пишет, что слабых, больных или «уродливых» новорождённых относили в место, называемое Апотеты (греч. Apothetae — букв. «место откладывания», «склад»).
Ну, этим ведь не только греки, а и японцы те были славны. Помните те истории, как они и стариков своих относили в лес к волкамк тануки, и детей... вон, помните то хайку у Басё?
Грустите, слушая крик обезьяны А знаете как плачет ребёнок Покинутый на осеннем ветру?
сару во кику хито / сутэго ни аки но / кадзэ ика ни (7-7-5) обезьян слушают люди / ребёнка брошенного на осеннем / ветру [пусть послушают] (IB-181-1, HS-194, JR-196), 1684, осень
Продолжение дневника «В открытом поле» (野ざらし紀行 — Nozarashi kikō). Стихотворение следует после трёхстишия Тири и следующего прозаического вступления: «По дороге вдоль реки Фудзи мы нашли брошенного ребёнка около двух лет отроду, кричащего что было сил. Видно его родители, поняв, что волны этого зыбкого мира также непредсказуемы, как бурные брызги этой реки, решили оставить дитя здесь, пока его жизнь не угаснет, как росинка. Он выглядел, словно кустик хаги, колышимый осенним ветром. Я подал ему немного еды из нарукавного кармана». Здесь упоминается образ из «Гэндзи-моногатари» Мурасаки Сикибу, где «кустик хаги» символизирует маленького Гэндзи, оставшегося сиротой. В китайской поэзии крик обезьян обычно связан с ощущением печали. Ср. со строкой второго стихотворения Ду Фу из цикла «Восемь стансов об осени»: «Слышу обезьян и действительно проливаю... при третьем крике слёзы».
Хотел было уж сразу заметить тогда... уж когда впервые заметил, в 80-х, как только прочёл: «А Басё не особо попытался даже взять его на руки, и понести, и спасти... — Мама, почему он так? Он ведь мог в тот момент! И даже их буддизм, насколько я его мало пока знаю, не мешал ведь ему? — О, об этом даже не волнуйся, у них особая психика...»
Последний каравай вкушает пролетарий Опухшее дитя перстом благословляя
Хм, сейчас только подумал впервые: с точки зрения любящей матери было несколько опрометчиво давать читать те стихи Басё своему ребёнку когда он вдруг впервые начал интересоваться одноклассницами в свои 13-14. Впрочем... да нет, возраст уж подходящий. Про это как раз и учит нас буддизм. И немного христианство тоже. Что суть всего тут — как ни удивительно — иллюзия. И те одноклассницы обзаведутся потом собственными детёнышами, и те тоже повзрослеют, и тогда только все поймёте, что впереди — только смерть. Вы выполнили все свой социальный заказ. И вы вновь, как тогда, впервые снова одиноки пред небесами. Да, будут плакать о вас. Но... не смогут, как был ни хотели того, как б ни молили о том... умереть вместо вас. Такой печальный парадокс. Печальный скорей для тех, кто остался после.
А ведь она была умна. Она уж тогда улыбалась моей отчаянной тяге к невыносимым знаниям... Знала уж, чего это стоит. И знала, что справлюсь.
То понимание Бродского, мы тогда разбирали: «Как я пойду домой?» — оно лишь после пришло. Что некоторые, особые женщины, матери, понимают всё вовсе не хуже своих сыновей, таких поначалу счастливых и предприимчивых. Трудно про это. Да и не с кем.
Но те, кто могут понять — вы же понимаете теперь, отчего Её не менее чтут, чем Его. Она знала всё уж заранее. Женщины святы.
Впрочем, зачем пытаюсь пересказывать?
Будут праведные речи и визгливый бабий плач Будет всякое такое, будет разное... нельзя
Нельзя. Помню глаза своего деда, что одним взглядом своим дал мне понять: о таком не могу с тобой говорить, глупый счастливый бельчонок.
Я уж сразу тогда хотел спросить, но всё не решался. Ладно, раз уж «три негромких отголоска / при третьем крике слёзы» — то давнее ещё протоиндийское, закон третьего напоминания (помните то наивное дореволюционное крестьянское наше? «Бог троицу любит» — и их уж заграничное: «Одно рождает два, два рождают три, три рождают все существа. Все существа носят в себе инь и ян, наполнены ци и образуют гармонию»...): отчего его Егор не рекламировал тогда как себя, Неумоева, Янку? Он был тоже ведь поэт, как и они. Собралась группа магов —
По-нашему, по-древнерусски: волхвов. «Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни...» И я такой тяну тогда руку со своей обычной последней парты, в классе куда загнали нас как скот, лишь бы мы не видели света мира, юной счастливой... последней советской мирной весны: «Я знаю точный ответ. Похоронят тебя. Как и нас, впрочем, всех. Но ты ведь был умён, я это очень тогда отчётливо помню, насколько ты был умён! ты ж спрашивал вовсе не об этом низменном».
— но... пусть уж будет магов, ладно, так куда более понятно современным людям; впрочем то древнее слово скорее напоминает меня: «бормотать нечто, говорить путанно, несвязно...» — да, простите, бываю подчас, как и ныне), о которых тогда Карлос, и которого и Леннон тогда, и Егор потом тоже читал, и Кинг(-Конг, великий мастер нагнать ужас на их североамериканских обывателей, и тем заработать себе ещё больше денег; впрочем, вот помрёт он и кто у вас останется из умных авторов?) с его ка-тетом. Как и та другая группа в Ленинграде. Отчего я о Вадиме только сейчас узнал? Уж тогда добывая Гражданскую оборону на закате СССР подпольными тропами.
Егор когда пел «Мы идём в тишине» — ни словом об авторе, одно дело перепевать тот визгливый шлягер «На дальней станции» —
[Всем сразу показавший насколько выбешивать уж в наши четыре-пять лет может по десять раз в сутки по всесоюзному однопрограммному приёмничку безмозглый партийный певун пискливым голосом, что в ноты ещё кое-как попадает за свою зарплату, а вот во смысл поэта — уж никак. Летов тогда спел... а, так вот о чём эта песня была все эти годы! К слову сказать, те Кобзон, Лещенко (не путать с Петром...) и Хиль, Магомаев и прочие — они как раз всегда и во смысл попадали, уж ближе к концу, к развалу страны располодилась вот эта особая попса на зарплате у Горбачёва — которой тогда навстречу и встали все последние честные патриоты, как Летов, Янка, Цой, Башлачёв... патриотов уничтожили тогда очень скоро]
— куда более умно; или ту же Эдиту Пьеху с её уж изначально невероятной «Каравеллой»... но мог ведь рассказать людям? Про столь же значимого поэта. Отчего о Вадиме мы только теперь узнали? «В Ленинских горах», что сейчас играет — уж тогда в 90-х, при Ельцине, слушали, и вдруг выяснилось через 30 лет...
Такое дополнение к «Девочке и рыси».
А то поймал себя, что подчас напеваю «Мы из Кронштадта», хотя Кронштадт немного мимо меня пробежал, чуть севернее, из нашей учебки как раз туда тогда направляли толпу целую, а нас не взяли, зато там дед как раз мой воевал, в те годы, чтоб не случилось для нас новых тяжёлых; и сиротой как раз в те свои 15 лет, как пел ленинградский Цой, или сколько тогда ему было? мог и раньше, сам вовсе не рассказывал, только вон после, со слов бабушки, что пережила его ненадолго, немного узнали — убежал из дома, когда повсюду были там те латышские стрелки (странно совпало) и «Кончились патроны»... ну да «Мы идём в тишине» и «В Ленинских горах» нам тогда ещё Летов напевал... А вот «Мой недуг» — это вовсе новое для меня откровение.
Странно, обычно на Youtube записи их немецких симфонистов даже чище чем всё то, что мы умеем найти — а тут это все заметно хуже, чем тот альбом, что я нашёл. Но тоже поищите, есть варианты, где запись куда чище.
Вдруг понял, отчего вдруг снова это редкое, когда скулы сводит. Обычно в жизни так не бывает. Ну, у этих, что сидят по своим офисам и банкам. Как тогда Егор пел:
Или Цой тогда же:
Нам тогда с Наташей сказал доктор: «Самое гуманное будет усыпить его. Он всё равно не выживет. Мы так и не поняли, как его лечить, но видим, что он умирает. И чтоб не мучался, я рекомендую эвтаназию». Я сказал ей тогда: «Ты пойми, это ведь не зря в христианстве смертный грех — детоубийство. [И в праве у нас эвтаназия не отделяется никак от убийства, а то вон уж были прецеденты, все помнят, когда нацисты кричали, что низшие расы сами просят их уничтожить, чтоб не мучались. Ну да это отдельный трудный разговор. И Мераб вон, помнишь, я тебе тоже давал читать конспекты его лекций? [Что он тоже тогда заблаговременно успел записать на катушечные ещё те наши, видимо, магнитофоны, мне только что рассказали, что и вон целый Цицерон был столь же предприимчив, ну да вы видели, я сразу тогда рассказал.] Он тоже уж философски определяет это точно так же. Нет, для меня это недопустимо. Уйдём отсюда.] Не слушай ветеринаров, у них своя особая профдеформация, они вон нашего Енотика и прочих как вещи воспринимают. Ну, чтоб самим тоже не выгореть вскоре. А нам уж Христос тогда запретил. И я даже знаю почему. Помнишь, вот только вчера я вдруг открыл и читал Евангелие, чтоб не сойти с ума от горя... да так и не нашёл там утешенья»... Тот наш первый Енотик вскоре после этого сам умер. Без особых мучений. Оставив их вон все мне. До сих пор.
Пока человек жив, он не должен терять надежды.
Я тогда Алису юную так вытащил. Ну как, сначала я, а потом уж другая умная тётя-доктор. А её сыночку тогда отказался, уже третий доктор, колоть адреналин в крохотное сердечко с напёрсток (да, именно как вон той смешной Уме Турман в фильме голливудском; я её с тех пор звал иногда Умкой самоиронически, в память о том как изначально тогда чуть её не упустил):
— Я не берусь. Я не смогу рассчитать дозировку.
— Вы понимаете, что его мать тогда именно так вытащили? На мою ответственность. Примерно рассчитайте по весу и колите. Он всё равно уже почти мёртв, пока я его до вас вёз, разве что тёплый ещё. У нас есть единственный шанс его спасти, сейчас. Если вы не захотите — вы убьёте его.
— Я не буду.
Видите? Насколько этот мир и люди в нём уж прямо не рады нам, явно показывают, насколько им было б невесело, если б мы задержались тут с ними, и мешали им в их особом предприятии, что они устраивают тут — в их выгоде.
Я очень чётко вспомнил в тот миг, что это 124 статья УК, часть вторая: неоказание помощи больному, повлёкшее его гибель. Но тот же закон трактует новорождённых котят как вещи, а не живые души, не как граждан вашей новой внезапной республики; и не стал ничего говорить, повернулись мы с ещё тёплым, но уже не дышащим особо Алисиным котёнком, и вышли. До других ветеринаров в то утро у нас уж не было времени доехать, эти были ближайшие, что открылись так рано.
Ну вот, снова сердце заболело.
Ну вот, вырос достаточно вдруг чтоб даже вспомнить то изначальное наше общее понимание.
Заметьте, ведь хороший поэт... был... совсем недавно. Раз напоминает нам именно эти наши собственные главные смыслы.
Я там возразил Пятигорскому чуть ниже и на час раньше. Но здесь, если мы с ним об одном — мы с ним об одном. Разве что эту идею я уж где-то с 2000 года храню, как главный смысл своего главного романа, magnum opus — а вот у него так и не встречал ни тогда, ни позже, ничего в том же ключе. Так что, скорее, это он про другое что-то. Я с тех пор про то своё философское понимание, я тогда вовсе их чужой философией даже и не увлекался — что грусть понятна и допустима, но курс наш надо держать в счастливые миры. Это трудно объяснить. Вот тот роман свой я так тогда и бросил 20 с лишним лет назад. А некому его писать тут. Ну вы видели. Это не тот мир.
Хм, странно, нас тогда, и его этот альбом от той меланхолии патентованной периода явного предчувствия всех, что, по тонкому замечанию его соратника Егора Летова: «Термиты пожирают... пока само не рухнет. А они наблюдают». Я тогда особо спросил: это те же они, что там, в сцене с ванной? Нет. Это разные... — нас тогда разделяло с их этим всем, что прямо, вы помните, они уж нагнетали за деньги, уж с 70-х даже... — всего 10 лет. А... а нас с 1995-м уж разделяют все 30 с хвостиком лет. Но заметьте, насколько люди вокруг, будто отрубили у них и в их душах что-то: сразу готовы вспомнить как нам трудно было в 90-е — но категорически уж не могу вспомнить как нам светло и ясно было ещё совсем недавно до того в 80-е. Кто их так, настолько зомбировал?
И грустно уж тоже, да. От этого ощущения повсюду, разлитого уж в августовском воздухе холодном угасающего советского дня:
Любуйся напоследок.
Скоро всего этого не станет.
Помните, мы много лет тому собирали подобные многозначительные афоризмы на гаражах и прочем? Вот, пусть сейчас это будет мой спонтанный вклад в ту нашу внезапную гаражную афористику, тоже намеренно лаконичную, как те спартанцы, которых мы только что вспоминали снова.
Впрочем, теперь это уж будет анахронизм. Это было уместно там и тогда, в 80-х. А теперь уж всё уничтожили, постарались.
Всё не решался спросить, боясь богохульствовать невольно... Как говорил тогда Мамардашвили, возможно, повторяя это за Тютчевым: «Мысль изречённая есть ложь»... Впрочем, нет, это он тогда уж за Данте, как, впрочем, возможно, и сам Тютчев — вот, вспомнил: «Мы истину похожую на ложь должны хранить сомкнутыми устами». Но уж в третий раз слушаю, и снова тот же вопрос: это ведь на смерть Янки?
Потому ведь как её ж те были бусы:
и
Девяносто первый — девяносто пятый, притом; ещё не зажило совсем.
А у меня так и сейчас не зажило. Как говорил тогда один пламенный дзэнский оратор тогда новогиреевский, я особо запомнил поныне: «Да кто ты такой чтоб у тебя заживало такое?!». У коровки заживи, у лошадки заживи, вон у той недавней нашей римской волчицы дойной вообще пусть будет прирост надоев, удоев и, на всякий случай удодов, и конечно волчат пушистых хвостатых, как без них? — а ты дал тогда в детстве честное слово (как, помните? в том советском детском рассказе нашем общем: Леонид Пантелеев, кажется, да? вовсе ничего не помню чтоб другого у него читал, ну, так тоже бывает, особо в те трудные годы; думаю, Дмитрий Ревякин тогда тот свой гимн создал тоже не без памяти о том нашем рассказе), и не можешь с тех пор его нарушить, и хоть что-то забыть.
Да я себя помню тогда в 91-м: и те её первые песни по SNC, уж сразу post mortem. Я такой тогда сразу: вы вообще что ль обалдели? Таких поэтесс, такой силы, хоронить уж сразу, на взлёте? При том, что обычно тётки куда умней нас, и в поэты не рвутся, сразу зная чем такое может кончиться? Как вон та ещё Дженис Джоплин, что тогда по SNC заряжали в те же славные священные летние дни.
Да нет, иногда может. Дядя, ну чучуть? ну позязя! Скажи-ка дядя, ведь недаром?.. Иначе он мозговой
слизеньампутант какой-то, а не философ. Философия ведь учит нас быть не толще, а тоньше.Философ иного не имеет права: быть дураком. Или бесчувственным, иными словами, то есть, не понимающим что вокруг него происходит. Или, что куда хуже того, не желающим понять. Будда наш, заметьте, учил не о том, чтоб перестать понимать и различать — как вы все учите, ушастые. А лишь о том, чтоб... нет, это тонкое, всё равно ведь не поймут. Как только что ответил Аристотель Александру с тем смыслом, что: «Не ссы, о великий герой античности передовой нашей древней прогрессивной, что обессмертил уж и своё имя, да и моё заодно (а помнишь как ты тогда смешной в сандаликах бегал с ведёрком, совочком и формочками?), это вообще-то даже и не наше с тобой тайное знание. Но и наше с тобой тайное знание тоже, парадокс. Ибо ключа к нему всё равно ж нет у них, ну ты их видел тоже, нет ещё?»
Ещё раз, повторю здесь то, что там даже не удосужился прямо сказать: если Аристотель сказал тогда именно так — он герой и наставник дзэн-буддизма, и Александр, разумеется, понял его прекрасно, как очень хороший его ученик, и это уж всякое мудачьё накручивает потом поверх их умной переписки всякие свои интриги подстать себе.
Заметьте, этот мой выпад — вовсе не в сторону AI, но его источников. Которых у него просто не было ещё собственного жизненного опыта эдак в десятилетия, чтоб просеять чрез те сократовы сита.
Я даже видел где-то это тогда: у того советского источника, что потом утратила наша семья, не то Шахермайра, Плутарха, Арриана, всех прочих — оттого и не пытаюсь даже перепроверять: ну был же давно этот упрёк и лёгкий ответ философа на него. Александр так верил в людей, их доблесть и разум... Люди его тогда и предали. И его учитель не смог его предостеречь... он и сам был весьма идеалист, как и его учителя Сократ и Платон, и его ученик, каким он его воспитывал... как тогда Будда... как потом Христос. Печально всякий раз читать, как люди отвергли и убили их всех. Будто людской природе противно божественное. Будто за оное оне убивают вовсе безжалостно.
И как переключило сразу Егора с юношеского протеста свирепого — на внезапное понимание мира и устройства его. Из панка он вдруг стал философом. Нет, все эти шутки — отставить. Думаю, если серьёзно, Янка как раз его переключила. И тем более её гибель. Или даже скорее тот внезапный развал нашей страны предателями: он протестовал против того, что портило жизнь советских людей — а когда вдруг оказалось, что всё это и было заранее специально задумано кем надо чтоб вовсе разрушить нашу страну... тут он вдруг и понял. Да и мы все тогда сразу всё поняли.
И к альбомам Янки, Неумоева. Как, вы помните, только что мы вспоминали первых буддистов (ну да и будто наши первые христиане были в этом чем-то хуже): как у них сразу возникала тогда синергия духа и воли, мышления. Что я тогда давно пытался у нас создать... да все разбежались. Нда. Зато не убили пока, как их тогда. Вы не думайте, там Будда и Кун, и те ещё китайские даосы и чаньцы — они не оттого выжили в итоге, что и их тоже не пытались истребить — им просто повезло, они всего-то чуть хитрей оказались, в месте где чуть более честные приняли решение не хитрить, для них это принципиально было.
А мы тут потеряли примерно ещё 10-15 её альбомов потом. Что ж, там в вечности, где свет, есть место для всех нас. Там она пишет те альбомы. И все они. Только мы тут в тени сокрыты от неё и от них.
Это, заметьте, учение Христа и Будды одно во мне говорит. А вообще я тоже люблю этот печальный ад, куда мы были брошены обманом: «Да вы что?! Мы самое лучшее туристическое агентство во всей галактике! Вы сами вскоре убедитесь, что послевоенный СССР — самый лучший курорт, тем более для мыслителя, из всех что доступны...» Как говорил тогда Вольтер, да? : если это лучший из миров... хм, не хотел бы я взглянуть на все прочие. Кто б ещё знал, что так скоро на этом весёлом курорте настанет настолько ненастье...
Только что разбирали спартанцев. Это я к тому, что мы тогда решили: мы спартанские туристы, мы будем держаться до последнего на вашем курорте, мы многое уж видали на прочих курортах, доблестный народ Вьетнама не запугать!
Странно, да? То самое, что объединяет внезапно и тех буддистов, и тех спартанцев. И тех вьетнамцев. И нас. Мужество быть. Любовь к... миру? да нет, мир у вас такой странный местами, коварный весьма. Скорее к самой возможности мыслить и создавать смыслы. В пустоте. Как тогда как раз Роман Неумоев весьма точно напоминал.
Выключил этот его альбом, что снова было поставил, чтоб ещё лучше, точнее понять все его те смыслы. Стал искать какие-то давние весёлые девичьи группы. Как те, которыми подбадривал умирающую Алиску. Но не те самые, потому что снова ведь будет больно. О, как жадно она слушала их все эти годы, и особенно в наш последний вечер.
Заметьте ещё, как правы были те давние японские буддисты, с их хокку, временами года вслед за китайцами, не хуже чем вон у Вивальди того — что человека определённо определяет погода вокруг хижины его из листьев банана. Это у нас тут после долгой весенней жары внезапно снова настали холода и внезапные проливные дожди. Синоптики обещают, что уж послезавтра снова настанет лето ненадолго.
Маяковской что-то там у них было?.. что-то такое совсем центральное, где собрали всех самых лучших. Ну и вот.
А я пока чиню технику, вкрадывается в этот зал некий их концертмейстер:
— Вы ведь не возражаете? Нас оттуда выгнали, мы тут немного порепетируем.
Я так вальяжно махнул рукой с отвёрткой, типа, валяйте конечно, маэстро!
И тут они такие как вкрались все. И как начали играть вживую совсем симфонически. А я, вы знаете, я рассказывал, для меня всегда пределом звука была та «Электроника 302» на свистящих как суки кассетах МК-60; ну ладно, на Sony, BASF, Denon, TDK, Maxell и прочих тоже потом всё было, там уж не свистело, это видимо была подлая горбачёвская диверсия тогда... Кино, Наутилус, Калинов мост, Аквариум, Летов, Янка, Неумоев... Особенно убила тогда меня их виолончель. И размерами и, главное, басами. Да и высокими, высочайшими, и уж самим объёмом звука... трудно объяснить, я ведь даже не музыкант. Они в двух метрах от меня на всём этом играли вживую. Я впервые понял, что такое живой звук. Это к чему рассказываю? Вот сейчас в альбоме «Будет весело и страшно», что впервые тоже нашёл поставил — тот же совсем живой звук. Будто они все тогда те живые играют прямо рядом со мной дураком с отвёрткой и мультиметром в лапках.
Вот, сейчас эти колонки, что отдал мне тогда братишка (спасибо! я всё помню через столько лет; это из тех подарков, что сами себя не дают забыть — сам тоже всё стараюсь такие же делать: чтоб вот меня не будет, а вы всё будете меня вспоминать добрым словом, как я сейчас его), всё ещё выдают, как и прежде, тот самый живой настоящий звук, как тогда они играли. Я даже искал недавно, где программно прикрутить им басы (тут можно по-разному понять, как вон мы тех древних римлян и японцев уж нового почти времени, тоже только вспоминали, отсего сам поясню: приглушить басы, чтоб не гремели так на весь квартал, с юности уж, со школы, не принимаю это, меня всё же воспитывали тогда воспитанные люди) чтоб не мешать бедным, все эти долгие годы столь безропотным соседям.
Это я к чему: сходите в филармонию, чтоб услышать от себя в двух метрах живые виолончели и всё прочее. И после по этому правилу [снова должен пояснить пока ещё жив: с другим ударением и смыслом, как мы недавно, разбирая ту лекцию Пятигорского: алмазное правИло для клинков нашего разума; а то вон они повсеместно уж деградировали до того уж, чтоб начитывать книги роботами, что не умеют ставить правильных ударений даже в куда менее сложных местах] юстировать свою апперцепцию, своё понимание каким должен быть звук из колонок. Ну и альбомы тоже бывают по-разному записаны. Сегодня я вдруг обнаружил, что «Будет весело и страшно» записан неожиданно кем-то, кто столь же превышал общий уровень в тот момент (моя безумная догадка в первый уж момент: что ну да и сам Летов и записал, он и акустиком был неплохим, как только потом выяснилось, не только весьма неплохим поэтом и философом, как вот и все они, вся, неожиданно, плеяда — старое давно всеми забытое слово, не используется уж лет сорок, если не больше), как вон Летов превышал своих фанатов, таких же панков, что тогда разбили на платформе Фрезер (только недавно снова вспоминали вроде) ему очки, чтоб слишком не блестел ими.
Даже, как понимаю, их нейлоновые струны в прочих композициях этого альбома все слишком слышны. Когда уж те древние спартанцы убивали всех кто играл не на металлических и не плектром.
Ну вот и его убили. А зря. Тем более, что, как слышу, он там и на металлических струнах тоже, да и плектром видимо тоже. Хотя бы ногтями, или вон отвёрткой. Спартанцы, они такие. Они не смотрят на суть, лишь на форму. И ничего им уж не объяснишь. Они вымерли давно.
Про золотую лань пока не могу ничего вразумительного вспомнить, кроме того сэра-пирата Френсиса Дрейка, что заключил нашу планету в кольцо. Ну и конечно нашу чудесную ту советскую Золотую антилопу.
А вот про три отголоска есть некоторые догадки: выстрелы дают эхо от стен. И вот ещё, искал тот давно забытый комментарий академика Н. И. Конрада, как раз к нашим временам года имени дзэн-буддиста Басё — там он вдруг тоже как вспомнит, как раз из Ду Фу («Я срывался, и в небе шептал мне Ли Бо...»):
____
Ну, этим ведь не только греки, а и японцы те были славны. Помните те истории, как они и стариков своих относили в лес к
волкамк тануки, и детей... вон, помните то хайку у Басё?А ведь она была умна. Она уж тогда улыбалась моей отчаянной тяге к невыносимым знаниям... Знала уж, чего это стоит. И знала, что справлюсь.
То понимание Бродского, мы тогда разбирали: «Как я пойду домой?» — оно лишь после пришло. Что некоторые, особые женщины, матери, понимают всё вовсе не хуже своих сыновей, таких поначалу счастливых и предприимчивых. Трудно про это. Да и не с кем.
Но те, кто могут понять — вы же понимаете теперь, отчего Её не менее чтут, чем Его. Она знала всё уж заранее. Женщины святы.
Нельзя. Помню глаза своего деда, что одним взглядом своим дал мне понять: о таком не могу с тобой говорить, глупый счастливый бельчонок.
По-нашему, по-древнерусски: волхвов. «Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни...» И я такой тяну тогда руку со своей обычной последней парты, в классе куда загнали нас как скот, лишь бы мы не видели света мира, юной счастливой... последней советской мирной весны: «Я знаю точный ответ. Похоронят тебя. Как и нас, впрочем, всех. Но ты ведь был умён, я это очень тогда отчётливо помню, насколько ты был умён! ты ж спрашивал вовсе не об этом низменном».
— но... пусть уж будет магов, ладно, так куда более понятно современным людям; впрочем то древнее слово скорее напоминает меня: «бормотать нечто, говорить путанно, несвязно...» — да, простите, бываю подчас, как и ныне), о которых тогда Карлос, и которого и Леннон тогда, и Егор потом тоже читал, и Кинг(-Конг, великий мастер нагнать ужас на их североамериканских обывателей, и тем заработать себе ещё больше денег; впрочем, вот помрёт он и кто у вас останется из умных авторов?) с его ка-тетом. Как и та другая группа в Ленинграде. Отчего я о Вадиме только сейчас узнал? Уж тогда добывая Гражданскую оборону на закате СССР подпольными тропами.
Егор когда пел «Мы идём в тишине» — ни словом об авторе, одно дело перепевать тот визгливый шлягер «На дальней станции» —
[Всем сразу показавший насколько выбешивать уж в наши четыре-пять лет может по десять раз в сутки по всесоюзному однопрограммному приёмничку безмозглый партийный певун пискливым голосом, что в ноты ещё кое-как попадает за свою зарплату, а вот во смысл поэта — уж никак. Летов тогда спел... а, так вот о чём эта песня была все эти годы! К слову сказать, те Кобзон, Лещенко (не путать с Петром...) и Хиль, Магомаев и прочие — они как раз всегда и во смысл попадали, уж ближе к концу, к развалу страны располодилась вот эта особая попса на зарплате у Горбачёва — которой тогда навстречу и встали все последние честные патриоты, как Летов, Янка, Цой, Башлачёв... патриотов уничтожили тогда очень скоро]
— куда более умно; или ту же Эдиту Пьеху с её уж изначально невероятной «Каравеллой»... но мог ведь рассказать людям? Про столь же значимого поэта. Отчего о Вадиме мы только теперь узнали? «В Ленинских горах», что сейчас играет — уж тогда в 90-х, при Ельцине, слушали, и вдруг выяснилось через 30 лет...