Мышь с перьями и дикая рысь
Енот выискал где-то мелкую гремучую мышь с жёлтыми пёрышками (загадочная китайская имитация попугайчика может быть, или хотя бы канарейки, а может и колибри, кто их китайцев знает?), со времён ещё когда они были ещё котятами, а то и Алисину, когда их ещё не было. Гонял её вчера весь день, очень радовался. Она и впрямь весьма нарядная такая, подарочная... была, теперь уж тут. В итоге под вечер всё же оборвали они с братцем ей все перья к чертям, я всё проверял до того: надо же, ещё не оборвали! и вот слышно как они гоняют её в коридоре уж в виде не птички, но мышки. Алиска с Багиркой тогда догрызали этих пернато-мохнатых мышей до пластикового корпуса. У них врождённое, длящееся уж миллионы лет, понимание, что надо делать с такими объектами окружающей среды. Длительная культура, что они наследуют уж генетически давно. Все эти годы благоговею пред их этим феноменом: как возможно столь эфемерные понимания, что даются нам вроде как лишь с опытом — наследовать уж изначально? Видимо, тут дело не только в генетике, в наследовании устройства организма. И тем более не в обучении: Рысь саму поймали в лесу маленькой кисой, и тем более им она тогда не успела ничего рассказать. Насколько хорошие и заманчивые птички. И мышки. И рыбки. А позавчера они все пришли и стали медитировать на миску со свежим мясом. Нет, их всех вполне устраивает привычный сухой кошачий корм... но всё же что-то будоражит. Но нет, не притронулись, проявили патентованную кошачью деликатность. О, Опоссум пришёл! холодный влажный носик, нежная тонкая мордочка, надо срочно гладить. Откуда я узнаю, что надо срочно гладить? Вот! Они учат нас чувствовать тонко.
А вчера встретил во дворе вышедшую на снег из амбразуры подвала поесть из миски (кормят их у нас тут, где их не кормят — там они не живут, быстро погибают от голода) точную копию нашей Рысеньки. Такая же крохотная, пятнистая, золотистая, почти такие же полоски на хвосте. Надо же, если б не знал, что наша вон сидит в доме, подумал бы что она. Дикая версия нашей одомашненной рыси.
Это я к чему? С Рождеством, православные!
Есть у меня такая сложная гипотеза, что именно кошки и научили нас тогда эмпатии, ибо до них, вы знаете, язычники вон, как у Гомера, были дики и необузданны. Да и даже во времена Сократа и Александра. И только после нескольких поколений эллинизма, проникнутого египетскими мистериями древними и всем прочим таким, там в Леванте финикийском и зародилось это общее понимание наше. А что творят иудеи с арабами в Леванте том и спустя два тысячелетия — ну, вы видели. Видимо, нет на них благословения пушистого, раз так себя ведут.
Взял с новорождёнными котятами, да она мою милую Алису погнала от них, пыталась убить нафиг, инстинкт этот медведицы с медвежатами и рыси с рысятами известен нам всем с детства. Пришлось вернуть мать, Алиса потом её так и не простила, избегала, помнила: что это чужая тётка, которая погналась за ней в её же родном доме. И котят её тоже не сразу приняла как своих. Ну да ладно, это была долгая история, богатая всем. Какие-нибудь латиноамериканцы 80-х вымершие сняли б по ней очередную свою слезливую телекиномелодраму непременно, если б не вымерли давно.
Зато потом хватило ума взять тоже.
И знаем мы с ней: не было б никакой Рыси, если б не взял и её потом тогда. Подорвали по тревоге, а когда меня подрывают так ранним утром, я особенно злой. Но сказали: «Если не заберёте, мы всё, мы уезжаем». И я понял всё сразу. Куда они уезжают. И вышел, и забрал её бедную. А там всё уже. Не забрал бы её, и не было б Рыси больше, остались бы вот только её котята.
У той дикой рыси пятнистой есть полная свобода гулять где вздумается и когда вздумается. По Киплингу. Что один из немногих понимал благородство кошек. И нас тогда в детстве научил этому. Но она отчего-то всё сидит в своём тёплом комфортабельном подвале гулком. Поела и снова туда нырнула.
Из этого как раз подвала тогда Оля достала мать моей Алисы Мультяшку, и её братика и сестричку. Рад что этот знаменитый кошачий подвал снова функционирует.
Зато у нашей одомашненной дикой пятнистой рыси есть нечто большее — свой дом, своя семья, где так любят все её.
Спрыгнула.
Где она вот так может вдруг запрыгнуть и её будут гладить где и говорить ей всякие нежные слова.
Как говорили прежде, женщины любят ушами. Ну, это отдельный разговор, женщины скорее прагматичны и всё измеряют достатком, их доисторическим неосознанным видением на шансы для выживания потомства, я пытался в юности с ними об этом говорить, они такие: «Ну да. А что плохого-то?». Милые смешные котятки. Вот и снова сегодня...
А у неё и её сыновей особенно огромные уши, как у той лисички фенека — вдруг вспомнил тот советский плакат с африканскими кошками, что повесил у себя в комнате, нет его давно, но я помню их всех — вот у неё и её сыновей не совсем такие же огромные уши, но тоже чрезвычайно большие, красивые.
Запрыгнула снова, уселась в их специальную картонную коробку на стол; они так любят эти коробки, лучшие кошачьи гнёзда; как же они жили все эти прежде миллионы лет без нас, да и все эти столетия с нами но пока мы глупые не изобрели в итоге эти их картонные коробки?
Примерно понимаю, как живёт та её дикая версия, её alter ego — в горе она живёт, выживает. Хорошо помню, какой взял тогда нашу Рысь, мать моих котят: она полгода пряталась ото всех на кухне под столом. Настолько мир без нас её травмировал, оказывается. Мир без любви. Враждебный мир. Не тот совсем мир, в который она рождалась. И в который она рождала своих котят, вот этих как раз, которых все тогда в пандемию короновируса™ все отказались брать, затаились тогда люди несказанно. Зато теперь и она, и мы все знаем: вдруг снова Рысь с кисточками в своём надлежащем мире, подстать её природе собственной, где и она всех любит, и все любят её, нашу красавицу и умницу. Мать наших котят.