Кех!

Рысь в коробке на столе, на месте где мы так долго прощались с Алисой в её последний вечер, издала тихий звук, что мне напомнил нечто.

— Кех! — ответил рефлекторно, повторил за ней. И вдруг понял, что очень давно никто из них не говорит мне: «Кех!» Это было её, Алисы, пандочки нашей нежной, особое слово. Думаю, оно означало, как невероятно она любит меня. И я ей всегда отвечал. Это был наш с ней особый кошачий ритуальчик. «Кех, моя милая, кех, моя хорошая». Впрочем, изначально оно значило: «Кех! Ну-ка брось мне мячик снова! Я готова его ловить». Моя чудесная теннисистка ловкая. А она ведь так тогда не только играла, но и старалась завоевать моё сердце: «Гляди какая я ловкая, правда ведь?!» Ты самая ловкая. Я положил тот мячик, один из тех наших, что хранил все эти годы... А ещё она так любила лизать мне запястья. Иногда до ссадин потом. Ну нравилось ей. Я её всякий раз подкалывал: «Ну что, вкусная обезьяна?» И потом научился из этого опыта, и стал покупать ей самые вкусные натуральные сосиски с сыром и ветчину, и она их почти до последних дней слизывала своим шершавым язычком, предпочитала экономить их, растягивать, как дети мороженое... Много всего можно вспомнить, 14 лет прошло у нас вместе. Но больно вспоминать.

Они тоже меня все любят. Каждый по-своему.

Енот ложится в ногах и греет их, как верный сквайр, оруженосец, своего рыцаря. Зовёт на кухню и подставляет пузо погладить: «Гляди! Я всё ещё твой котёночек тот! Ты же так же любишь меня, как тогда?» Конечно. Но ты прав, это всякий божий день надобно заново вспоминать в себе и проявлять, иначе забудется, как бывает среди людей. Видите, насколько Енот мудр? А ещё Енот иногда зовёт на кухню, а потом бежит вприпрыжку в комнату и занимает командирское кресло, зная что оттуда я уж не стану сгонять его, а я подойду, скажу ему: «Какой же ты умный енот, снова ты меня обхитрил», и буду стоять рядом и гладить его пузо, а он будет валяться, наш мощный дикий тигрёнок полосатый, кот-командир. А потом, когда присяду на краешек кресла, чтоб ему не мешать — он отчего-то сразу деликатно покидает его, чтоб мне не мешать. Мой Энкиду. Мы с тобой одной крови — ты и я.

Рысь вообще в меня страшно влюблена, я для неё и тот кто спас её котят, и она прекрасно это осознаёт и помнит, и стал отчего-то проекцией, заменой её утраченной во младенчестве дикой лесной мамы-кошки пятнистой. Когда Рысь надо утешить или защитить — она прижимается ко мне и... она снова в раю.

И Опоссум тоже. Он прямо становится на задние лапы, выпрямляется, чтоб погладиться. Как умеют они обычно только котятками, как Алиса тоже умела тогда, чтоб показать мне: «Я слышала, ты говорил по телефону, что через час приедут забрать меня в новую семью. Не отдавай меня!! Гляди, что я тебе покажу, как я умею». И встала на задние лапки и пошла вертикально. После, когда поняла, что уж никому её не отдам, да и выросла, потяжелела, больше так не делала. Опоссум, наш особый интроверт изначально, мне он чем-то всегда напоминал Канта, Спинозу или Ницше: видно что крайне умён, но нелюдим; тоже вдруг отчего-то стал особо показывать, как нужен я ему.

Но никто так сильно, как она. И после неё так не любит.

Это было её особое магическое слово. С её смертью мы утратили эту особую магию. Нет её больше нигде в этом мире. Никто не любил меня так отчаянно, как она. После того как я тогда спас её котёночком. И она сразу всё поняла, вернувшись ко мне уж из смерти. Вернувшись одной только силой воли. И только ради меня. Увидев, уж оттуда, как невыносимо я её люблю.

Когда доктор, что реанимировала её тогда, сказала, что нет, шансов нет, если и выживет, то всё, мозг повреждён необратимо, она уж ослепла, глаза остановились и засохли.

Уж на следующий день она снова весело и энергично ходила по квартире, бодро задрав крошечный хвостик, чем котята выражают весь свой энтузиазм, по мотивам которого вон у нас на востоке целое шоссе отгрохали ещё в имперские времена, заново исследовала, пока вслепую, теперь тактильно а не визуально, эту внезапно тёмную пещеру, где очутилась.

Меня потрясла тогда её сила воли, потенциал её энергии, только что умиравшей бездыханно в моих ладонях, пока я нёс её до ветеринарной клиники, с одним моим последним желанием: «Только б сердечко котячье ещё билось, а уж искусственное дыхание как-нибудь обеспечу сам», и обеспечивал потом до утра следующего дня — а тут вдруг снова весело обследующей мир заново. И более всего, её интеллект: пропало зрение? вовсе не беда! я сейчас уж вслепую заново всё быстро откартографирую! Мама-кошка её тогда знатно охренела от увиденного. И перестала подпускать к себе дочь, навек, пока не отдал её, причём ей повезло, её взяла женщина, подобных которым мало по уму и доброте. Видимо, мама-кошка решила, что в её дочь вселились демоны. И всё, сразу привет: «Милая дочь, увы, я вас более не знаю, и даже не приближайтесь ко мне». Мы и человеческих женщин немало таких знаем. Они всегда умеют веселиться и даже рожать может быть — но как только доходит дело до по-настоящему суровых испытаний: «Ой, знаете, это не ко мне, вы видимо ошиблись. Я и дочку свою больше не узнаю, она видимо не моя была всё это время, заботьтесь о ней лучше вы теперь. А то я сама чего-то испугана вдруг». Нет, я не стал тогда меньше её любить и заботиться, принял лишь как необратимое. Но Лизочка конечно немало была травмирована таким поворотом. До того момента она была любимой доченькой своей весёлой мамочки, а тут вдруг бац... Что ж. Зато с того дня и той бессонной ночи у неё появился тот, кто уж тогда просил Господа: «Если тебе снова нужна жертва — возьми лучше меня, но не её».

А после вдруг снова прозрела. С уже новым своим опытом: что я тот, кто весь тот день и потом всю ночь (и лишь под утро стал отключаться, но всякий раз заставлял себя проснуться вновь и проверять, дышит ли она, и снова дышать в её нежную пасть, на всякий случай, поскольку дышала она почти незаметно, и всё ещё была на грани смерти, постепенно уходя от неё в жизнь, чего тогда я вовсе не знал, и уж проклял себя за то, что допустил такое) смотрел в её немигающие глаза, всматривался в её максимально расширившиеся зрачки, пел ей нежные песенки, уговаривал её не покидать меня. И уговорил.

А в этот раз не смог. Рак — такой же неумолимый механический процесс, как огонь или пуля, он просто приходит и уничтожает всю материальную базу нашего сознания тут, сначала медленно, незаметно — а потом очень быстро, стремительно, экспоненциально.

В её последний день я снова вернулся в тот наш с ней прежний ад: её зрачки стали вдруг разными. Анизокория. И я снова, как тогда, был с ней, как тогда, и только и гладил её белоснежную пушистую шубку, и говорил ей как отчаянно люблю её, и ничего мне больше в целом мире не надо. Зная уж, что в этот раз она не выживет. А она всё слушала. И тянулась ко мне из последних сил своих. И ставил ей лучшую музыку, как всегда, все эти годы. Она изначально была очень музыкальной девочкой, не передать как её всегда радовала музыка, а я всегда помнил об этом и до её последнего дня ей ставил самые нежные и красивые мелодии. Она так жадно вслушивалась всегда, что я давно уж понял: так надо, это необходимо, в тех новых мирах она запомнит эти высшие гармонии и сумеет использовать.

И ничего мне больше в целом мире не надо.


И я умру вслед за ней. Но может быть когда-нибудь снова, когда нас давно уж не будет, какая-то новая милая кошка снова придумает, вслед за ней это её «Кех!», и кто-то снова будет так рад слышать его от неё, и отвечать ей. И бросать ей мячик, а она будет его отбивать. Как недавно мы вдруг сыграли с тем диким уличным котёнком, я рассказывал, то ли в футбол, то ли в боулинг. Захожу в его двор часто, но они все, по такой погоде, предпочитают прятаться в своих подвалах. Мы умираем, а вечные структуры, заложенные в нас изначально, продолжаются. И это особо заметно как раз по ним, милым пушистым кошкам.


Так больно вдруг снова ходить по тем местам, где мы гуляли с Алисой в её последние недели в августе. Когда нас уж приговорили, но будто это всё было не всерьёз — ведь вот она со мной, она всё ещё жива. И я подносил её к клумбам, прямо к цветкам —

«Видишь, милая, как мир торжественно и изящно прощается с тобой? Правда он был красивый? Впрочем, подстать тебе».

— где благородные садовники, будто специально для неё, посадили розы, и прочие всякие цветы. Вчера шёл там: все эти клумбы срезаны к зиме под корень. И Алисы больше нет. Утешил себя: «Так же и тебя потом не станет, и эти наши с ней милые места заселят совсем другие уж люди, и их уж судьбы станут свершаться тут, и унесёшь эту огромную боль с собой, будто и её тоже не было никогда». Видимо, умею находить аргументы, когда особо надо, сразу полегчало.