Вспоминали на днях Ерофеева, а потом сразу Бродского. И вдруг нашёл у нас в каталоге случайно пустую пока карточку Ерофеев о Бродском. Стало интересно. И вот.
«Нобелевский комитет ошибается только один раз в году», — съязвил один мой приятель месяц тому назад. И я, собственно, о Бродском писать не буду, это излишне. Любопытнее знать, как обмолвилась о нём знакомая мне столичная публика, от физика-атомщика до церковного сторожа, в конце октября 87 г. Я как можно короче.
Л., корректор издательства «Прогресс»: «Вначале, в бытность питерским тунеядцем, он был интереснее во сто крат. Пилигримы и всё такое. Теперь, шагнув за Рубикон, он затвердел от пейс до гениталий».
Р., преподавательница 1-го медицинского института: «Я вижу, в Стокгольме поступают по принципу: всё хорошо, что плохо для русских».
В. Т., поэт: «Ты как хочешь, Веня, а я вот за что его недолюбливаю: в нём мало непомерностей. В наше непомерное время надо быть непомерным, а у него безграничны только его длинноты. Да и то не слишком безграничны — можно было б и подлиннее».
А., физик, доктор наук: «Для него всё посторонне, и он для всех посторонен. Хоть некоторым врасплох застигнутым читателям кажется, что он ко всем участлив. Натан Ротшильд тоже участвовал в битве при Ватерлоо. В качестве зрителя, на отдалённом холме. К вопросу о «Холмах».
Н. С., искусствовед: «Дело даже не в том, что он белоэмигрант. Но в нём есть какая-то несущественность. При всех своих достоинствах он лишён чего-то такого, чего-то такого, что делает его начисто лишенным вот того самого, чего он начисто лишён»(!).
В. М., переводчик, крайне правый католик: «Я не говорю уже о достоинствах самого стиха, это очевиднее очевидного. Но в нём есть то, что прежде называли так: вменяемость перед высшей инстанцией».
М., крайне левая православная: «Ну, не такая уж это неприятность, присуждение премии. Миновали уже те времена, когда нам были страшны подвохи со стороны Нобелевского комитета» (1/XI-87 г.).
Б. С., литератор: «Писать надо удовлетворительно или скверно. Отлично писать, как это делает И. Бродский, — некрасиво и греховно. И оскорбляет честь нации, оставшейся вопреки всему — у себя дома».
В. Л., тоже литератор: «Он совсем не умеет писать. Стихотворная строка должна звучать сама по себе, а не расплескиваться вниз. Что бы вы сказали, если б Хонсю-Хондо ничем не отделялся от Хоккайдо? Представьте себе: Сахалин непосредственно переходит в Хоккайдо, а Хоккайдо в Хонсю-Хондо. И никакого пролива Лаперуза. Это тошнотворно».
С., биолог: «Теперь я верю тем историкам, которые утверждают, что Парижская коммуна была еврейской махинацией» (1/IX-87 г.).
Продолжать не буду, чтобы вконец не утомить. А панегирических суждений не привожу за их избыточную восклицательность и единообразие и потому, что ко всем им присоединяюсь, конечно. Как бы ни было, грамотному русскому человеку — это я знаю определённо — было б холоднее и пустыннее на свете, если б поэзия Иосифа Бродского по какой-нибудь причине не существовала.
Все изложенные выше мнения о поэте мной самим предельно сокращены и доведены до степени литературной внятности.
В Голландии солнечной весенней субтропической вдруг на днях был обнаружен скелет того самого героя нашего детства королевского мушкетёра д'Артаньяна. Между скелетами Чипполино и Буратино. Рядом с ещё несколькими оттаявшими мамонтами прошлого.
Боярский негодует, ощупывает себя, вот он мой скелет, канальи!
Как раз изучал в конце зимы их настоящие биографии. И рассказывал людям: удивительное дело, ведь тот седой престарелый Атос, преисполненный опыта, что знаком нам по этим бульварным романам Дюма-пера — на самом деле погиб совсем молодым, бросившись защищать как раз Карла нашего на кооперативном сельскохозяйственном рынке, где на того набросились некие неустановленные злодеи — всё в лучших традициях Древней Греции и Рима, Иудеи, Византии, Венеции, наших 90-х, далее везде.
Был ещё СССР, и много времени на чтение всей этой макулатуры. Первую книгу читал ещё с переменным успехом: там была определённая ещё динамика в сюжете, которая, правда, уж к середине свелась к тому, какая миледи нехорошая, как и все англичане. Вторая, «20 лет спустя» стала откровенным разочарованием. Но это если б вы не читали ещё и третью: «10 лет спустя». Эти литературные негры даже не сумели назвать их нормально — до сих пор все наивно думают что 10 лет спустя — это раньше же чем 20? Тупая французская «Санта Барбара». А настоящему д'Артаньяну — наш пионерский привет. Реальный морпех был, и погиб геройски.
легендарный д'Артаньян (на самом деле дворянина из Гаскони звали Шарль Ожье де Бац де Кастельмор) был убит 25 июня 1673 года во время осады Маастрихта, когда армия Людовика XIV пыталась взять город. Герой был смертельно ранен мушкетной пулей, которая попала ему в лоб.
предположительно, обнаружили скелет легендарного французского мушкетера д'Артаньяна. Речь идет о Шарле де Бац де Кастельморе, графе д'Артаньяне — приближенном короля Франции Людовика XIV и командире мушкетеров. Несколько столетий никто не знал, где его захоронили. Предположительно, его скелет нашли в одной из церквей города Маастрихта.
Останки были обнаружены в результате проседания пола в храме, где могли похоронить мушкетера. Он погиб в 1673 году. Считается, что граф получил ранение мушкетной пулей в грудь или шею. Образец ДНК отправили в лабораторию в Мюнхене для сравнения с потомком рода де Бац.
— командира одной из рот королевских мушкетеров Франции, воспетого Александром Дюма. Реальный д'Артаньян погиб в 1673 году при осаде города.
Судьба тела д'Артаньяна не была достоверно известна. Предполагалось, что командир мушкетеров был похоронен неподалеку от места гибели — то есть рядом с деревней Вольдер. Там находилась церковь, которая могла стать его последним пристанищем.
Изучите тоже их биографии, ныне доступные всем. Много нового открывается. Я вдруг впервые понял истоки наших воинских званий: каплей, да и собственно лейтёха. Вот оно оказывается, как! Это ж сам д'Артаньян тогда начал. И что у английского благородного термина джентльмен был тогда куда более благородный французский аналог. И отчего сатану у Булгакова так звали (а у Булгакова тогда в распоряжении были книги, что потом после 1917, 1941 и особо 1991 и вовсе не достать, и даже не узнать, что они вовсе были):
Исторически особенность куртуазного титула шевалье (рыцаря), к которому принято было обращаться «мессир» (сокр. Mr.), состояла в том, что его носили дети титулованных дворян, а по отцовской линии таких в роду Батц-Кастельмор не было.
Ну и многое прочее. Благо нашу ту БСЭ лаконичную чрезмерно заменил ныне весь интернет, куда более подробный. Я тогда зимой чуть ни бросился писать более умный и весёлый роман о них всех, чем то скучное что мы читали тогда. Их собственная жизнь была куда более интересной, чем у Дюма, и менее манерной и вычурной, чем в том глупом музыкальном фильме, фактически, оперетте. И главное, не настолько затянутой. Прожили быстро и ярко.
Экспертные системы XXI века, о которых мы много думали в 80-х, и вот вдруг бац, а они уже с нами. И даже много умнее, чем мы тогда могли предсказывать.
Это уж не та проекция роботов-слуг Азимова, автоматонов, машин (если снова вспомнить греческие слова), что ниже зверей и насекомых, тупее, менее творческие.
Это даже не тот Дживс у Вустера у Вудхауса, где они оба, в общем, весёлые.
Это именно зеркало всей нашей культуры, как он точно и метко ответил мне минуту назад.
Что-то много получилось, сверну всё в комментарии.
Довольно подробная биография Бродского, наполненная воспоминаниями его друзей и подруг, съёмками мест где он жил и работал. До 90-х, пока он был ещё жив, нам в СССР попросту неоткуда было узнать столько подробностей о его жизни. Да после информация о нём попадалась лишь случайно, небольшими фрагментами.
Как и его стихи, собственно: то цитаты у ранних «Ночных снайперов» в начала 00-х, то Постум, то Джон Донн, то вдруг решил поискать текст Аукцыона, догадавшись, что жук-древоточец там неспроста, и нашёл неожиданно, что это отсылка к Бродскому, вот эта цитата Ахматовой, или рассказ его знакомой, как они возили Бродскому в Комарово из Ленинграда копчёную колбасу.
Неожиданен радушный приём и всемерная поддержка, которые ему оказали в США. Будто все сразу увидели в нём (то, чего категорически не увидели все чиновники тут) поэта мирового масштаба, уровня тех же Донна, Блейка, античных авторов вроде Проперция, чью фразу выбрали для его надгробия. Тому же его знакомому и собрату по принудительной эмиграции, изгнанию из полиса, Довлатову вовсе не суждено было получить и малой доли таких лавров и гонораров от американских политиков, издательств и академической среды. При том, насколько мы знаем, уже к середине XX века поэзия стала уделом одиночек, для масс её заменили фильмы и музыка, хотя бы та же проза, ныне тоже уходящая с приходом персональных компьютеров. Трогательны описанные в фильме усилия уже профессора и лауреата Бродского внедрить культурку в широкие народные массы американских и итальянских трудящихся.
У нас тут сняли очередной популярный фильм с их помпезными актёрами донельзя наигранными. И очень усиленно его рекламируют по всему их телевизору, над которым столь озорно смеялся ещё их капиталистический Карлссон с пропеллером скандинавский. А зря, хорошие вещи не стоит перевирать и тем более рекламировать. Книга та была сразу и навек. Если так рекламируют её, стало быть мало кто её читал тогда. Это как, не знаю, Библию рекламировать, и зазывать публику платить им деньги в кассу за их любительскую постановку областного театра, будто сам текст не лучше, будто они уверены, судя по себе, что никто вовсе его не читал и, стало быть не заметит, стерпит, как бы они его не искажали гримасничая... впрочем, примерно те же актёры и её изображали тогда. Новые времена настали, непредвиденные и неописуемые.
Они вдруг попали своим этим бизнесом прибыльным в тот наш советский нерв. Чувствительно попали. Ребят, вот по таким книгам фильмы вам актёрам воспитанным бездарной эпохой Ельцина и Горбачёва вовсе не стоит снимать. Пусть уж лучше в них снимаются бойцы и офицеры, что воевали лично все эти годы, с развала СССР, с 1991 года. И по сей день воюют. Так вернее будет, нет? Благо, немало выжило, куда больше чем вас, актёрствующих необузданно, и всякий раз переигрывающих.
А в тексте Владимира Богомолова такого всего не было тогда. Там была скорее сдержанная благородная сухость изложения. Как и подобает. Проступал его интеллект. Я даже не вспомню сразу другой подобной сильной книги про этот род войск. Что и сейчас работает героически. И тихо, без саморекламы, так надо.
Мне ещё в СССР отец сказал: найди, если доведётся, такую книгу, запомни автора и название. Самому ему было некогда, он более важными вещами был занят, и без того столько для меня детских книг собрал. Мне лишь потом довелось. И в очередной раз убедился, насколько отец не говорил ничего впустую — действительно стоящая книга. Да что книга: личный опыт автора.
А потом, ещё через годы, мне невероятно повезло, но об этом уж не для всех рассказ.
О чём сказать хотел? Люди будущего, не смотрите ваши наивные фильмы будущего, снятые теми, кто выстраивал свой кинобизнес в 90-х, при режиме, что как раз развалил нашу страну, в его идеологии, а читайте взамен наши умные книги прошлого. Там без их натужных истерик театральных, без культа жестокости и злобы, что так принят у них все эти печальные десятилетия, там всё строго и по делу. Как вот мыслят и говорят те, что и теперь воюют вовсю за нас всех. Победы, мужики! И мира потом. Впрочем, история научила нас уж, что даже та наша великая победа не принесла нам мира отчего-то навек. Ну, все помнят, мы уж про Вьетнам и Афган удивлялись. Тем более потом вдруг Чечня настала. В свете этого всего эта книга Владимира Богомолова — sine qua non для всех, кто вдруг занятый прочими делами ещё не удосуживался её прочесть. А фильм — ну смотрите сами, будет ли у вас ещё и на этот испорченный телефон, как нас учили тогда, время.
Постойте, это ж как раз Богомолов тогда, нет? вернул гонорар уж не помню по какой причине, когда заметил малую неприметную фальшь, попытки переписывать его текст. А эти что себе позволяют?
Говорил сегодня с одной девушкой. Прекрасней которой нет. И не было. Я б вам показал её фотографии, но это святое. Пока поверьте на слово, я художник, немного знаю толк в настоящей красоте.
Вдруг она спрашивает меня:
— А как ты относишься к Гумилёву?
Тут же уточняю:
— К отцу или сыну? Они столь разные.
И тут выяснилось, что... Удивляюсь:
— Да ты чего, вовсе ничего не знала о Льве Николаевиче? Который одновременно не Толстой ни разу.
— О ком?
— О Гумилёве-сыне. Этих как раз двух опоссумов: Ахматовой и его однофамильца. В честь которого он и был прозван так потом.
— Ничего вовсе, ну да, был там у них с Анной какой-то там сын... Мне вот Гумилёв, который стало быть старший, не нравится. Как поэт.
— Сразу понимаю, отчего. Это очень мужской поэт. Для нас, мужчин. А ты — напротив, акмэ женственности. А я вон тогда напротив, помнишь, тот ранний репринт Ахматовой тебе привёз, ещё дореволюционный, и, подстать твоему мнению о её муже, его читал в метро по дороге, и всё думал: «Какая ж тупая девица была: всё розы-мимозы... ну, вы поняли». Заметила закономерность здесь?
— Я тот твой репринт тогда отвергла. У меня самой Ахматовой хватает. Но вернёмся к Гумилёву.
— Понимаю, ты девушка вся такая всегда. Но погоди, ты разве не читала прозу отца хотя бы, Николая Гумилёва героического непомерно? Его «Африканский дневник», «Записки кавалериста» там какие-нибудь?..
—Нетъ! А что, это поможет мне как-то вон в походах в магазин?
Женщины судят нас по-женски. Вот им Гумилёв, который Гумилёв-отец, Старший Плиний, возвращаясь к тому нашему снова недавнему Бродскому — нелюб, потому что... да без причин, просто дурак. А когда я возражаю им, что погоди-ка, да то был один из высших героев и поэтов, типа того же нашего недавнего Че Гевары — в ответ: чего?!!..
Милые дамы, любой интеллектуальный спор с вами о возвышенном, о культуре — всегда радостен. Он внушает даже не богобоязнь всякий раз и прочий трепет... но нет! хуже!.. благоговение пред вами.
Вспоминали ещё Северянина. Она его перепутала с Мандельштамом. Спасибо что не с Хармсом.
— Ах, они все акмеисты на одно лицо, и пишут одинаково!
— Ни хрена себе! Простите, мне бы вашу рассудительность.
Я тоже не сразу вспомнил, как звали Северянина. Так мы и называли его: «Который про ананасы. И над которым тогда ещё киевско-московский кондуктор Паустовский, которого мы все читали, изрядно ржал». Только минуты через две, как оно и бывает обычно, вдруг вспомнил его же: «Я гений...» — ну и следом и фамилию. Отчего, собственно, древние греки и индусы и придумали рифмовать свои эпосы — в стихах всё куда лучше запоминается.
Славная принцесса, ты только не подумай, что это я над тобой иронизирую. Ты, знаю, умнее, образованней, начитанней почти всех вокруг. Только мы с тобой тогда приняли за высший принцип тот старый принцип Шерлока Холмса, о котором я подчас напоминаю окружающим, что, похоже, о нём и вовсе не ведают.
Мы знаем и помним лишь то, что нам самим интересно.
