Утро Енота
Вернулись с Енотом после операции. Всю ночь не спал, боялся заснуть, мне сказал фармацевт в аптеке вчера:
— Вы только это, следите за ситуацией. А то можете так заснуть, а там кома, и всё.
— Да я сейчас наверно и вызову скорую. Неохота ставить над собой опыты.
Только решил под утро вызывать скорую, как только снова, в который раз уж, начал отрубаться на ровном месте, не засыпать, как обычно, а именно, на общем адреналине зашкаливающем, отрубаться, когда понимаешь, что всё, привет, явно терять сознание, и ехать в госпиталь, на опыты уж к опытным врачам, как бац, подтвердился его диагноз. Всю ночь ходил за ним, проверял. Всё равно сам не сплю. В 6 часов утра, на рассвете, понял, надо ехать. Он мне в этот раз убедительно продемонстрировал всю симптоматику. И неизвестно сколько часов уже прошло, сколько я не замечал. Пальпировал его живот, да, там всё совсем плохо.
Наша прежняя круглосуточная клиника, где его дважды спасали, закрылась совсем, не только тогда переехала чуть не от Таганки далеко за МКАД в предместья руральные, что уже был явный и плохой сигнал, а другая, где его спасли в третий раз, работает с 9-11-13..., и то не всегда, госучреждение, могут себе позволить. И когда оперируют, им некогда к телефону подходить.
Вдруг нашёл неподалёку, что та, куда уж обращался с Енотом и Алисой, они меня по номеру телефона узнали сразу, тоже успев переехать, и тоже из собственного двухэтажного особняка, в подвалы под продуктовым, вдруг уже работает круглосуточно. Тут же поехали.
Вовремя, успели. Прооперировали, дали предписания. На обратной дороге мы с ним заехали в лучший у нас в округе ветеринарный магазин, благо почти все магазины к этому времени уж открылись. Купили ему всё что лечащий врач назначила, и что надо искать в ветеринарных, а не в человеческих аптеках. Особо показал ему птичек и рыбок в из зооуголке. Первыми нас встретили две красноухие черепахи.
— Видишь их уши? Видишь, какие они у них красные? Зато пузики гляди какие жёлтые. Вот скажи, отчего их назвали красноухими, а не желтопузыми?
Следом был аквариум, где явно никто заметный не плавал.
— А здесь, — говорю Еноту, — невидимые рыбки. — И только потом вспомнил, что, кажется, не я первый в тот момент эту шутку придумал.
Когда подошли через рыбок к птичкам: амадины, попугаи, подошла от кассы девушка, включила им свет в до того тёмных клетках.
— Да не надо, не будите их ради нас. У котов ведь ночное зрение, видите какие зрачки...
Потом долго стояли и любовались на одно из красивейших мест нашей округи, ну, там уж половину всего уничтожить успели, но не все ещё советские деревья и ту прежнюю просторную и грамотную планировку успели снести. Прощались с миром. Я уж не чаял все эти последние дни, что мне получится снова вернуться сюда, да и куда бы то ни было. Красивый он, он такой красивый!
Когда нам показали, где у них рыбки и птички за лабиринтом полок, я заметил:
— Впрочем, кому нужны птички и рыбки, когда вот нет никого красивей кошек.
И специально для нас в тот момент выглянуло, и надолго, посреди такого холодного и пасмурного, совсем не летнего утра, яркое и тёплое, такое летнее солнце в просвет между тучами. Мы там ещё так и стояли, пока оно снова не скрылось. И потом поехали домой.
Уже у дома обнаружили довольно обширный газон, где паслось стадо голубей. Толстых, довольных, лоснящихся.
— Вот, ваши с братом любимые птицы, когда они залетают к нам на балкон и вы на них принимаетесь охотиться и нас всех звать поохотиться вместе, стаей. А тут видишь сразу сколько их. Тут у них пастбище.
Когда уж в эту ночь готовился несколько раз потерять сознание, и собрал уж рюкзак ехать в госпиталь, ничего не остаётся кроме как, встретив стадо голубей, начать их считать. Ровно 30. Ещё двое поодаль справа, ещё трое взлетели с ветвей, когда мы пошли уж мимо. Всего 35.
Это, пока Енот любовался ими из переноски, я вдруг отметил: «А ведь действительно много голубей собралось. А много — это сколько?» Это меня тогда Зенон с Евбулидом покусали в детстве, научив основам философского метода. Вот и посчитал. Отныне 35 голубей — пусть будет принято считать уже хорошим тучным стадом. Даже 30, те +2+3 изначально были не в фокусе.
Негодует, что надел на него купленную там под его невероятные размеры послеоперационную попонку. И оба, для надёжности послеоперационных воротника, что остались нам от Алисы, а то они так умеют всё такое с себя сбрасывать. Нудисты пушистые. Да нет, даже попону. Нас с ним обманули в тот раз с ним, продав на кота весом 5 кг 250 г (так точно, потому что его всюду взвешивали в клиниках) попонку на котов размером от 5 до 10 кг, с запасом — так она даже на нём не застёгивалась, была вдвое мельче его габаритов. В этот раз у продавщицы даже нашёлся портновский метр, чтоб замерить его и по объёму талии. Я глазам своим не поверил: 50 с чем-то.
— Да ладно, почти как у меня была в 13 лет, когда я начал качаться и всё такое замерять регулярно.
Обнял его сейчас, прикоснулся губами к шёрстке у глаз. Шёрстка мокрая. Беззвучно плачет.
Успел сбросить попонку, на ней кровь изнутри. Очень больно было. Я держал его за обе передние лапки пушистые и уговаривал:
— Мы же мужчины, мы знаем, боль пройдёт и забудется, физическая боль не остаётся с нами вечно. Помнишь, как мне тогда было больно? И ничего, всё забылось. Мы мужчины, парень, потерпи, это надо чтоб ты выжил.
Пару раз даже, когда было особенно больно, обозначал укусы по моим пальцам. Но только обозначал, всё ещё себя контролировал. Я знаю, как он меня любит. И я его.
Затянул попонку ещё туже. Главное, чтоб снова не сбросил, когда я отрублюсь вскоре. Пока, с полуночи, держусь на одном адреналине.
И, странно, с момента, как понял, что надо вставать и его спасать — весь мой упадок сил как рукой сняло. Может он как раз так меня специально в этот раз на ноги поднял. Как тогда под новый год в 90-х был мороз за -20°, а у меня с вечера температура под +40°, хороший такой перепад, лежу на коечке, в голове всё кружится, состояние такоё весёлое, как принял на грудь от души, всё беззаботное стало... и вдруг тревога, пожар, народ веселился и подпал многоквартирный дом, и мы рванули. А рукава старые, брезентовые, дырявые, и в процессе чувствуешь себя как, светлой памяти, генерал Карбышев. В общем, думал, ну и ладно, теперь точно сдохну... хотя б что полезное успел напоследок сделать людям. Вернулись, наутро просыпаюсь: полностью здоров, ни малейших следов простуды, температуры. Вот и Енот со мной в этот раз нечто подобное, вероятно, попробовал провернуть.
Он вообще у меня, давно заметил, кот-доктор. Как простужусь, заболит горло — ложится мне на ноги, греет, тихо мурлычет. И наутро ни следа простуды. Все эти дни они все втроём на мне постоянно лежали, мурчали, лечили меня своими пушистыми позитивными вибрациями. Поняли, что дело плохо, так пациент не выздоравливает, и вот главврач решил применить шоковую терапию.
Ему очень было больно этим утром. И сейчас больно. Но он не подаёт виду, больше негодует: ну что такое?! Опять меня мучали! Эх, парень, если б ты знал, что при твоём диагнозе пара часов задержки с операцией сверх допустимого — это совсем чудовищная смерть.
Когда расплачивался, уточнял предписания по лекарствам, врач что его оперировала, показала мне пакетик с почечными камнями, что она до нас, ночью, достала полостной операцией из собаки не так уж сильно его крупнее. Много мелочи и один главный размером чуть ни с брильянт «Кохинур». Или вон те каучуковые мячики, что я им тогда покупал для игр, чтоб гоняли по квартире.
— Ого! Это, наверное, крупная собака...
— Не сильно крупнее его, 7 500.
— А вы сейчас тоже делаете им так же как людям начали, через проколы и трубки?
— Ну а как я такое-то через прокол достану? Конечно полостная была.
Она вообще всю ночь не спала ради них шерстяных.
Ладно, Енот вроде больше не сбрасывает пока попонку и елизаветинский воротник, устал, задремал. Пора и мне отбиться. Красивое сегодня было утро. Главное, я успел сделать главное, необходимое.
Бог подарил нам с ним ещё одно прекрасное, необыкновенное утро. Полное жизни и красоты. И боли, конечно, тоже. Но как же удивителен этот мир, где всё это возможно. На то недолгое время, пока не истекает наш срок.
— Да чего ты боишься-то их, — смеялся надо мной отец тогда. — Они не кусаются, они травоядные.
— Понимаешь, я брезгую. Они уж очень противные.
Выхожу из булочной-кондитерской, как раз рядом с нашим недавним голубиным пастбищем, уж опустевшим, все 35 полетели охотиться на джейранов и бизонов, и оглашать пампасы гортанным криком, а это инфернальное рвётся туда, привлечённое запахом свежей сдобы и даже местами выпечки. И прямо на пороге пока, преодолевает его, где его точно такого хрупкого и незаметного затопчут. Подбираю его, жду когда он этими ходулями заберётся мне на пальцы, и несу куда-нибудь в более безопасную для него окружающую среду. По пути рассматриваю, не паук, а какое-то овальное недоразумение там болтается между этих воистину титанических конструкций. Он конечно пытается ускользнуть, но ловко жонглируя пауком, подставляя ему ту правую, то левую руку, как только он добирается до края предыдущей, я смиряю его первобытную стихию силой интеллекта и природной ловкости. Тут же и нашёл: рядом детский сад с мощнейшим забором, за которым тишина, спокойствие и всё зелёное, благодать для всякого приличного паука. Пропихиваю его в узкую щель, он еле пролез, и желаю всего наилучшего в его дальнейших странствиях.
А сейчас думаю: у детей просто тихий час, оттого и тишина такая. А вот вылезут они скоро, и паук опять побежит от них в ужасе булочную штурмовать.
Вспомнил, что помимо предписанных попонок и лекарств купил им с братиком и мамой ещё и кошачьей травы овса. Существует такой стереотип, что лошади едят овёс; ergo коты — лошади, логично же? Енот ка-ак набросился на горшочек с ней сразу с разбегу, как начал жадно жрать прямо всей пастью клыкастой. Потом и Опоссум, наш эталон деликатности, осторожно выждав, когда напор брата утихнет, тоже продегустировал свежую зелень. Близнецы — пример противоположностей во всём, вы б видели с какой флегматичностью отщипывал он по травинке, так у себя там британские лорды едят свою остывшую овсянку, делая вид, будто она им вовсе безразлична, а не вот это вот всё, как вы всегда: как набросятся и давай жрать её исступлённо.
Так что теперь даже и не знаю, прав ли был отец. Коты вон тоже сегодня пока не кусались изо всех последних сил и врождённой кошачьей тактичности. А мог легко меня цапнуть за пальцы, я ему только передние лапы с когтями держал, а мордаху ему держать было некому, ассистент хирурга держала ему задние. И вон какие они травоядные.
А вот теперь не отрубаюсь уж, как недавно, а отчаянно хочется спать. Спасибо доктору коту.
Проснулся, и он тут же снова потоптался вокруг, выполнив их обычные пушистые ритуальчики конфуцианские (помните, мы тогда говорили про них, и про Конфуция самого, и насколько кошачьи близки к его философии, оказывается) прокрался и так же лёг, и обнял меня. Горностай всегда меня ценил, но так прямо показывать чтоб, насколько!..
Просыпаясь, и слыша, что Дейл где-то там затих, отключился, и спешить проверять его пока незачем, начал соображать, в чём дело с его братом Чипом.
У них что, близнецов, действительно настолько сильна эта мистическая связь, что он будто видел, чувствовал, переживал всё что с нами происходило на рассвете? И оттого так мне особенно благодарен. Нет, он у нас конечно Умный, но чтоб настолько... Впрочем, они действительно глубже нас, это я успел понять за свою жизнь. Или он благодарит меня, что не его я выдернул внезапно, потащил куда-то и вернул после очевидных пыток, в боли и ярости? Да потом ещё и дополнительно издеваться начал: нацепил эти дурацкие раструб и попонку.
Укол обезболивающего прошёл уж к нашему возвращению домой, и с тех пор Енот — сосредоточение тихой ярости и боли. Зрачки, и без того всегда огромные у них, расширены от боли почти до предела. Ну хотя б наркоз не делали в этот раз, как год назад.
Его хирург была настолько ловкая, что сделала всё незаметно и быстро, пока я боролся с мощным мускулистым тигром на руках, в панкратионе и травил им анекдоты из их жизни, как я их подчас называю Чип и Дейл, потому что ну очень похожи, а их микромамочку — Гаечкой. Такие же, причём, у всех характерные диснеевские ушки с обратным изгибом.
Видно как он злится на меня. Считает, что всё было в порядке, пока я дурак всё не испортил, не устроил ему, по своей глупой прихоти, снова эти страшные пытки. Это хороший знак. Стало быть, в этот раз я среагировал вообще сразу, он сам даже не успел ничего осознать толком: «Ах, да подумаешь...», не начал умирать так, чтоб уж начать слабеть. Нет, в этот раз он максимально полон энергии. Вон, бушевал по всей квартире все первые часы, как маленький медвежонок, когда я ещё боялся заснуть после бессонной ночи, должен был проверить, не сбросит ли он свои новые доспехи, что для него опасно.
Или Горностай скорее вовсе так благодарит меня, что вернул ему братца? Хоть в каком состоянии, главное вернул. За это спасибо. Алису вон их, новую маму, я тогда унёс и не вернул вовсе. Где она там? Всё ли хорошо с ней? Никто не знает.
Или он рад, что я через эти пять дней наконец сам встал на ноги? Доктор Енот вывел меня утром из собственной агонии на, дай Бог, робкую ремиссию.
Или он так: «Мне страшно за брата. Что ты с ним сделал опять, и зачем?»
Или нечто в комплексе?
— Ставьте его на весы. Было 5 250 год назад, сейчас 5 400.
— А он вообще крупный кот, по вашему опыту, или обычный?
— Крупный. Обычными считаются до четырёх килограмм.
Енот ухитрился всё же за эти часы сбросить попонку, как я её туго ни затягивал на его мощной талии, иначе он избавлялся от неё сразу же; они ловкие. И залез на своё командирское кресло: «Я конечно понимаю, что ты объявил мне войну, папа, но моё кресло — всё же моё?!» Не без боя снова, но удалось нацепить снова на него памперс и подстелить под него пелёнку. И тогда он переместился на кровать: «На кровати же я тоже могу, как и прежде?!»
Я же их так сразу и назвал тогда: Умный и Красивый. Вот один ничего не видел, там с нами не был, но всё сразу понял. А другой зато красивый у нас.
Надо перед ним пойти извиниться. Лежит сейчас на своём обычном месте силы, одном из, в ногах кровати, любуется на себя в пластиковое зеркало, что я им специально туда поставил, заметив что иначе они тупят в стену, как те древние дзэн-буддисты. А так хотя бы пусть тоже кисами любуются. Ткнулся лбом в его лоб, этому хотя бы раструб не мешает: «Прости меня, лисёнок».
Вот бы ему сейчас всё это рассказать, чтобы он понял это с моей стороны. Всё наше сегодняшнее приключение трагическое. Лежит на кровати, дуется. Снова подхожу погладить, показать что я рядом, люблю его, отворачивается.
А он ещё, пока я ходил спасать паучка и честь отчизны перед китайскими контрагентами, пока ещё были сегодня силы это сделать заодно уж, привыкая к ним, носился повсюду и опрокинул пивную кружку с водой, пытаясь в них из неё попить, чему они мешают. Тогда они как-то приноровились, как помню, а теперь, через год-два, надо снова привыкать. И мне к уколам и таблеткам. Счастливо забыл уж, отключил эти травмирующие воспоминания, закрыл эти комнаты, когда мне звонили, а я такой: «Слушаю. Кошачий госпиталь». Они с Алисой все последние годы вместе болели, и оба тяжело. И себе всю шёрстку намочил на шее. Стал вытирать её салфетками. И вдруг заметил, что он меня простил. Стал подставлять свои обычные нежные места на шее, подбородке, куда целовала их мама-Рысь новорождённых. Коты, как и я, вспыльчивые, но отходчивые.
О, как он боролся утром со мной! как Иаков с ангелом на той гравюре Доре и компании. У него огромные мощнейшие трицепсы, в рывке еле успевал удерживать его тонкие запястья. О, как ангел его не был ещё тогда покусан в праведной ярости и мщении?
Или, скорее, это он у нас ангел, а я так. Тот, кто удостоился чести бороться с ним. Энергию свою он вовсе не исчерпал, а я уж много дней на исходе.
Вытирал всё его пушистую шейку салфетками, да снова что-то стало срубать, хотя недавно выспался. Надо быть осторожней, ещё не всё позади и со мной. Прилёг рядом, обнял его, да так и лежали полчаса, он даже не положил свои длиннейшие саблезубые клыки мне на пальцы, которые я специально поместил там как подушку для его подбородка, а всё время держал чуть на весу, чуть касаясь остриями клыков.
Надо же. В этот раз ему, видно, сделали особенно больно. Тогда он как-то легче, более философски это переносил. Четвёртая уж операция. Каждый год. Он родился с этим наказанием. Вон его братишка, всё отлично с ним. За что? Он такой хороший, ласковый котище.
Проснулся и, как это бывает, вспомнил, возвращаясь из счастливого неведенья сновидений, из других миров, что вчера ужасное с ним делали. Как было больно. И как сейчас некомфортно. И всё ещё больно. Как вчерашний день куда лучше б вычеркнуть, чтоб не было его, и всё. А он, оказывается, был.
И главное, оказалось, что его лучший в мире папа — мудак и предатель, схватил его и потащил пытать в подвалы гестапо какого-то незнакомого. Да, впрочем, как и раньше делал, он уж успел то давно простить и забыть. И тут снова. И это будет теперь продолжаться, похоже, всю его недолгую пушистую жизнь.
В огромных глазах снова то же вчерашнее негодование: «Зачем ты так со мной? Я же так тебя люблю! Я же так боялся за тебя и переживал все эти дни, лежал и мурлыкал, лечил тебя...»
Да, у папы был выбор сутки назад, в шесть утра: не делать с ним этого страшного, и...
Он ведь из-за меня в этот раз заболел. У него в диагнозе — это всё на нервной почве. И в этот раз он очень переживал, что я несколько дней, похоже того, чем дальше, тем хуже мне. Они очень чуткие, и очень хорошо чувствуют именно запас жизненной энергии в нас. Мы так не очень умеем. Вот это его и испугало страшно. И привело к очередному обострению его хронической болезни.
Мне так больно, что вся эта его боль — из-за меня. Из-за его любви ко мне и страха за меня.
Его хирург в этот раз снова мне подтвердила, насколько, к удивлению, очень многие её посетители даже не догадываются, насколько кошки и коты — не самодовольные и эгоцентричные наглые бестии, как тогда у Киплинга, «дикая тварь из дикого леса» (Киплинг, вообще, не только в этом был довольно своеобразен), которых атомной войной не испугаешь: «Ах, отстаньте, меня это не касается, главное чтоб кормили вовремя» — а тончайшие, очень ранимые. Особенно когда дело касается нас, их родных, членов их семьи, стаи.
Вон, как тогда его братик Опоссум, когда успешно раздал его, так стал трястись от страха, что его разлучили с братом и родным домом, и он в чужом месте, в чужой квартире, с чужими людьми, и теперь уже навсегда — что на следующий день они перезвонили мне и сказали:
— Вы знаете, мы его вам вернём.
— А что случилось?
— Он очень боится тут. Он куда-то забился и не выходит. И мы видим, что если такой сильный стресс будет продолжаться, то он умрёт.
— Да ладно вам. Вон их мать Рысь и вовсе полгода у нас под столом на кухне пряталась, боялась выросших сыновей и чужой кошки. Это нормально для них: прятаться и привыкать к новой квартире.
— Нет, мы его привезём. Если не захотите забирать, выпустим на улице.
— Не стоит так делать. Тогда я уж лучше сам за ним приеду.
Привезли. Пока нёс его на руках от их машины к нашему подъезду, он так трясся. Вы, может быть, тоже встречали такое... От этого действительно можно умереть, это предельное состояние. Запарковались они довольно далеко, и все эти шагов сто он трясся даже в моих руках, родных. И только когда мы подошли уж к родному подъезду, зашли в лифт — вдруг сразу перестал. После этого я прекратил мои уж давние поползновения непременно их кому-то раздавать. Значит, мои коты. Значит, небеса так решили; а теперь и я ограниченный, уж онтологически, заметьте. Тем более, что именно Енот стал уж вырастать к тому времени в почти точную копию нашего того первого Енотика. И по виду, и по характеру.
Тоже с ней посмеялись, стоит при них случайно чихнуть или кашлянуть, они тут же начинают крайне о нас беспокоиться, что-то начинают говорить в ответ, будто: «Будьте здоровы!», и так и непонятно, то ли думают, что это мы так ругаемся на них, то ли с нашим здоровьем нечто ужасное творится, и непонятно вообще, выживем ли мы.
Я давно это подметил, и когда мои чихают вдруг, очень редко, скорее от пыли, всегда говорю им тоже: «Будьте здоровы!»
В самом деле, нет ничего ценнее здоровья. Не сразу мы это понимаем. В детстве и юности у нас здоровья хоть отбавляй, мы просто о нём не задумываемся. Как не задумываемся о воздухе, которым дышим.
Снова задремал.
Которые ещё недавно шарлатан Фройд осмеял на своём уровне интеллекта низменном.
Как мы тогда с отцом, ещё в СССР, о чём-то так серьёзно, по-мужски, поспорили, он такой, тоже подчас шутливый, ироничный:
— Слушай, чего ж ты меня так ненавидишь-то?
— Эдипов комплекс, наверное.
Он так сразу надулся. Как мышь на крупу (а это выражение уж из лексикона деда). А я всего лишь тонко сыронизировал над его дружеской шуткой. А он не шутил, оказывается, он всерьёз это спросил. И мой ответ, стало быть, воспринял... А у меня настолько не укладывалось в сознании, что он вообще хоть на микросекунду мог представить такое, что я даже не стал ничего отвечать. А что теперь делать с ним таким? Вам урок — те, кто будут жить дальше.
Те же чёрные паруса Тесея. Да того же Одиссея для начала, финальные сцены.
Вот и с нами вчера-сегодня случилось именно то же самое. Античное. Скорбное. Енот не понял, что я свою госпитализацию отменил, впервые заметив очень... самый тревожный симптом, что не видел счастливо у него уж больше года с прошлого апреля-мая-июня. Которые были тоже так тяжёлы и для него, и для меня. В той клинике, что закрылась ныне безвозвратно, та тётя-доктор как-то особо ловко его чинила, без особых переживаний. Где её теперь искать?
Поставил на карту всё, жизни всех нас, лишь бы успеть спасти его, ему вчера оказалось более срочно. Я потом, перед спасением паучка с порога булочной, двух старушек пропустил в очереди на кассу, в таком невероятном сиянии свыше: «Вот он я, снова на ногах, и даже сумел Енота оттащить на операцию и вернуться с ним, успел главное сделать! А ведь думал, что всё уж».
И держусь до сих пор всё на этой же последней энергии. Уж успев понять, что уж дни прошли, а лучше не становится, и только хуже, и сейчас меня увезут с сиреной и мигалками, как они любят по ночам, и я ещё непременно попрошу их выключить сирену, чтоб не будить людей вокруг, у меня не тот случай, я несколько дней сам потерял, возможно уж критических. Всё надеялся сам отлежаться за день-другой.
А он, Енот II, так и не понял. Он и там сражался со мной доблестно и благородно, выступая в своём праве. И теперь так и запомнил вчерашний день, как его папа снова стал чудовищем. Он уж не помнит, верно, что было год назад, два... а ему и не надо, он кот.
А для меня это вдруг стало ударом почти столь же важным, как его жизнь: его доверие и уважение. Похоже, я потерял их. И когда я прихожу к нему и целую его лоб и носик, он знает одно: «Это поцелуй предателя. Прости, но я всё ещё помню, что ты сделал. Как ты решил развлечься вчера и потащил меня туда где мне причиняли невероятную боль. А ты меня держал за лапки».
Древние греки были тогда наблюдательны.
«Вот так и надо лежать все следующие часов так восемь. Не шевелясь. Так — хорошо. Малейшим образом не так — будет уже не так хорошо. А потом снова поспать».
Но вдруг тигр потребовал снова от меня всё: и пить (снимать и надевать раструб, либо подносить и наклонять к мордочке классическую советскую пивную кружку, она им хорошо подходит, их младший братишка Рысёнок тогда так её любил в детстве), то, и другое, и убегает, скидывает попонку, и ловить его, и доставать с антресолей, куда он полез к братику (который от нас там тихо офигевает, он у нас сэр, а мы у него макаки, впрочем, как и всегда) и есть, свой уж снова особый лечебный корм, теперь уж с него и не буду переводить, несмотря на рекомендации его прежних лечащих врачей, и с новой это сразу согласовал:
— Раз уж четвёртый рецидив, стало быть, и не стоит, как прежде мне говорили, через полгода с него снова на обычный? — Она кивнула.
Несколько часов плясок дикарей по квартире он мне устраивал. Сейчас снова задремал в кресле рядом.
Поставил ему альбомы Жанны Агузаровой. Как и собирался ещё тогда, до всего. Как раз играет его любимая «Чёрный кот» — всякий раз на ней он приподнимает ушки. Вот и теперь. С котами проще чем с людьми вообще, коты сильно мудрее. А вот когда коты болеют — с людьми сильно проще: дал ему таблеток, шприцы, предписание врача: «На вон, сам коли и лопай по часам», а за Енотищем лохматым надо гоняться и бороться всякий раз.
Я вот уже вчера подумал, когда шли только на операцию поутру: «А как тигры в тайге выживают при таком же как у него диагнозе? А никак. Они там просто тут же молча умирают. Оттого тигров так и мало осталось: они тоже тончайшей душевной организации, и не выдерживают всего вот этого вашего...»
А у меня немного времени вернуться через сутки в те онлайн-стратегии. И вот общаемся с союзником. Я начал за Кубу, захватил Центральную Америку, север Южной, Мексику, штаты Дикси. Он начал за Британскую Колумбию и захватил все прочие Штаты и Канаду, южноамериканцы там у себя шуруют, Греция успела всю Евразию. Извиняюсь перед ним за непростительно долгое отсутствие в игре, за такое там сразу выкидывают из коалиции, потому что вражеские коалиции тоже не дремлют; кто не командует своими войсками слишком долго — того быстро захватывают, как Гитлер Европу к 41-му. Он отвечает, что у него месяц назад умерла кошка, и этим напомнил вчерашний разговор:
— Cuba: I'm sad about your tragedy. Hold on. Yesterday people asked me: «How to adopt a new cat after your dear dies?» I answered: «Easy, not a question of choice at all: I always took new kittens when I saw they will die soon if not me now». As these three, and all former ones.
— British Columbia: Cat distribution system.
— Cuba: Yes, God's own plan. He creates our love after our losses. That shines around and saves other new lives.
Когда расплачивался после операции, и счёт оказался в этой клинике втрое больше, чем прежде, чем я ожидал, вспомнил ответ одной девушки, когда раздавал ещё Алисину семейку:
— Не, я не настолько богата, не могу позволить себе содержать кошку.
— Да ладно вам, прокормить её не дороже того, что мы тратим на свою еду.
И только потом понял, когда они вдвоём начали болеть: возможно, она как раз не про еду их говорила, а про лечение. Действительно, не каждый может себе позволить, как тогда, в СССР или даже 20 лет назад, когда всё было ещё гораздо лучше.
Неужто мы будем с тобою жить, Енот? Я-то ладно, я вот на днях свою жизнь принёс на алтарь ради твоей. Понимая хорошо, что тебя моя смерть тоже может погубить в итоге.
生死の間に選ぶ時、死を選ぶが如し
жизнь · смерть · выбирая меж ними · выбирай смерть · как-то так
Когда приходится выбирать между жизнью и смертью, следует выбрать смерть.
一念を起して前へ進む
Прими решение и иди вперёд.
И ещё я понял в эти дни, что Бог — внутри. Когда уж совсем умирал и обратился к Христу и деве Марии с просьбой дать мне сил напоследок хоть Енотика спасти. И тут же спросил себя, или они мне ответили: «Ты же понимаешь, к кому обращаешься? К сути своей». Ещё б она не помогла.
Успела спрыгнуть пока печатал, и пойти по делам куда-то, и вернулась, и снова запрыгнула на колени: «Ур! мурур! ур!» Не передать всех тончайших нюансов их фонетики. Это как бы я пытался нашими буквами записывать песни птиц или вон дельфинов. Господи, славны дела Твои! Спасибо, что вроде как дал нам в этот раз выжить.