Cat Stevens — Sad Lisa (Tea for the Tillerman, 1970)
Вернулся.
Как теперь Енот будет? Она была самая его любимая мама. И он и по куда менее весомым причинам: из-за аварии в доме, когда всю ночь громко гудели трубы отопления, а первые два этажа и вовсе стояли неделю в тумане, а потом из-за того что соседи громко сверлили стены, у нас с прошлого года вдруг принялся умирать внезапно на нервной почве, есть у котов такой диагноз, оказывается они очень ранимы в этом плане.
С апреля отложил Алису, и только его и вытаскивал: она чувствовала себя вроде неплохо, а у него пару раз счёт шёл на часы. Не уследил за ней, слишком откладывал её вторую операцию, не заметил. Внешне она всегда выглядела отлично, демонстрируя это особое кошачье благородство. Ну и ещё благородство прекрасной принцессы, её внутреннюю и неизменно внешнюю красоту. Даже вчера, когда с утра зрачки стали разного размера — рак дошёл через подмышку и шею до мозга и глаз — мы с ней после очередного укола обезболивающего, и ещё и таблетки, что нам выдали в соседней клинике слушали наши самые любимые песенки, обнимались, целовались. «Да! вот щёчку правильно чешешь, а теперь и другую, и нижнюю челюсть; успешно я тебя воспитала, обучила» — это только вчера было, я надеялся, у нас будет хотя бы ещё несколько дней вместе. Я вспомнил и рассказал ей все самые яркие и счастливые моменты, что у нас с ней были:
— А помнишь, как вас вдруг к нам подкинули, и вы сидели в коробке в подъезде, а я вам приносил воду и еду, и громко хлопали входящие и выходящие люди тяжёлой железной дверью, и тогда на вас дул с улицы уж морозный воздух, шли уж первые, ранние той осенью заморозки, и уже пытались вылезать из неё, но непреклонная Мультяшка тут же загоняла вас обратно мощной лапой размером с вас крошек? А помнишь, как вы сделали первые шаги у меня на кухне, и ещё не всегда понимали, какую лапку ставить следующей, останавливались, замирали в нерешительности, но уже на следующий день освоились, и тут же начали ещё и бегать, и прыгать, и залезать на всё, и мама уже смилостивилась, поняла что тут вам будет безопасно, и вы с сестричкой тут же обе залезли в мои зимние ботинки в прихожей? Вам так там удобно было, такие две норки как раз под ваши ещё крохотные размерчики. А помнишь, как я вас носил в зоомагазин на углу чтоб раздать, и там прямо над вашей тигриной клеткой сидел в своей огромный красно-зелёный попугай ара, и страшно каркал? Вы от него аж вздрагивали, бедняжки, но ничего, потерпите, главное вас сейчас пристроить. А то вон сколько котят бегает на улице, и быстро погибают там. А потом твою сестричку Пеструшку забрали, а тебя нет (а первым забрали вашего братика, а потом и смешную милую мамочку), и в итоге ты стала моей самой лучшей. А помнишь, как ты умирала и я всю ночь дышал в тебя? и дёргал тебя за твой чудесный длинный язычок как мне сказала реаниматолог, что колола тебе в сердце чтоб запустить его, чтоб стимулировать твоё дыхание, если снова пропадёт; и всю ту ночь я вглядывался в твои огромные остановившиеся зрачки, а потом сказал себе: всё, вот Лизочку больше не раздаю: никто не сможет понять насколько она ценна, для них это будет обычная кошка, почти вещь — как многие неразвитые люди относятся даже к своим кошкам. А помнишь, как привёз тебя с первой операции, и ты всю ночь обнимала меня за шею лапками? Мне сказали вернуться за тобой только вечером, и ты испугалась, что не увидишь больше меня, и так обрадовалась, что я тебя забрал. А помнишь, как за тобою Рысь погналась? Наглая Рысь, да? И это в твоём же доме. Оттого я тогда Рысь и вернул, и взял только котят. А помнишь, как крошечный Енот разглядел вдруг тебя на антресолях, где ты пряталась от них, ожидая, что где-то рядом будет и опасная Рысь, и потребовал тебя: «Эй! Глядите! Да там же настоящая тёплая пушистая молочная кошка!» И я упрекнул тебя, что ты не заботишься о котятах, пусть и чужих, пусть и пахнущих смертельной Рысью, и ты сразу всё поняла, спустились к ним и стала их мамой. А Рысь они так и не вспомнили потом, ну разве что Умный, Опоссум. А помнишь, как мы здорово гуляли вечером за день до твоей первой операции, когда меня послали сделать тебе эхоКГ сердца? как я полостановки бежал с тобой в руке за автобусом, увидев, что он уж отъезжает от предыдущей, мы опаздывали к назначенному времени, и потом бежал уже по территории академии ещё полкилометра, я вообще не люблю бегать, но для тебя... А помнишь... Мы всё-всё с ней вспомнили вчера вечером.
Я набрал ей диких груш, она так и уснула свесившись носиком к их россыпи, ей тоже понравился их чудесный тонкий, уютный и радостный аромат. А впереди, завтра, у нас может ещё один счастливый, драгоценный день вместе.
А в гробу хрустальном том Спит царевна сладким сном
Прозрачная пластиковая коробка на удивление напомнила те стихи из детства. Особо запечатал крышку скотчем. Если повезёт, она сохранится, как те любимые кошки древних египтян. И даже в гробу она на удивление сохранила свою красоту: белоснежная шубка, открытый глаз, смотрящий так пристально, второй прикрывает левая лапка, а правая лапка с коготками будто пытается царапать стенку, как она энергично царапала свои картонные коробки все эти дни, выражая свою силу, свою всегда невероятную волю к жизни; в отношении её я так и не смог поверить, что смерть победила её, тогда ещё крошкой она показала, что победила смерть, одной своей огромной тигриной волей: «Так, вот этот парнишка мне похоже успел понравиться, он добр ко мне, и для него я буду жить вообще несмотря ни на что»; её чудесный хвостик буддизма, теперь такой пушистый, что протянулся ей вдоль тела до носика.
Положил к её носику её любимый теннисный мячик. Ты поймала его, принцесса. Он теперь навсегда твой. И ещё одну из тех груш, самую нарядную, что упала на траву вместе с листочками.
Когда клал их ей, сказал себе:
— Ты не первый, кто испытывает всё это. Вон, уже доисторические люди клали своим любимым в могилу лучшие их украшения и игрушки. Представь, сколько миллионов раз это повторялось. Это горе, эта любовь. Даже задолго до того, как ты вообще вдруг появился здесь, тоже временно. Тем более, чем тоже повзрослел настолько, что тоже стал способен пережить это же.
Енот, мама Алиса теперь будет жить в чудесном лесу. Там очень красиво, я нашёл ей удивительное место. А здесь у нас ей стало скучно жить дальше. Скучно и больно. Я заранее приготовился, что не имею права плакать и как-то ещё показывать своё горе. Потому что они всё очень хорошо чувствуют, и вот именно Енота с его диагнозом, точнее другое схожее слово: с его особым развитым диапазоном эмпатии, ранимостью, это может в этот раз убить. Не зря же я его только что в третий раз уже из куда более опасного состояния вытащил.
Енот первым делом обследовал прихожую. Где мама Алиса? В лесу теперь. И затем оба котёнка стали требовать чего-то хором. То ли её, то ли скорее ужина, у них принято так настойчиво подавать голос обычно только по поводу питательного питания. Достал их четыре изысканных пиалы тончайшего фарфора... три... теперь нужно будет только три пиалы.
Она всё сделала безупречно. Протянула ещё почти год ради меня, и ушла спокойно, не заставляя меня нести её на эвтаназию, если б её агония стала совсем уж нестерпимой. Ушла сама, тихо и благородно. Оказывается, рак развивается по экспоненте, и меня слишком успокоило то, что очень долго с ней всё было хорошо, несколько лет наверное. И только в эти дни экспонента вышла вдруг уж на вертикаль. Ещё десять дней назад мы с ней ездили к третьему хирургу в надежде, что он возьмётся за операцию, а потом гуляли весь день. И до того мне сказали, что она протянет ещё возможно месяца три. И если помогут новые лекарства, и опухоль на шее спадёт, сможем сделать ей операцию. Опухоли стали спадать. Но одновременно её состояние резко ухудшилось. Уже понимал, что покупаю её любимые сосиски с сыром в последний раз, и она даже их полизала для виду, и отстранилась: «Сам давай лопай, тебе отныне нужнее». Наша Лизочка, она так всегда с детства любила лизать плавленый сыр, самые лучшие натуральные ветчину и эти сосиски. И меня в нос и в лоб. И сейчас ощущаю её шершавый язычок, священный для меня с тех пор как у нас было одно дыхание на двоих, и как я дёргал этого зубастого тигрёнка за него, как мне посоветовала доктор, что снова запустила ей сердце. И предплечья. Пару раз до ссадин, у них язык как наждачная бумага, это специально так, чтоб тщательно вылизывать шубку. Я её ещё всякий раз спрашивал эти долгие годы: «Ну что, вкусная обезьяна?»
Нам всем надо будет уходить отсюда. У тебя была отличная счастливая жизнь, достаточно длинная для кошки. Полная любви. Нас всех. И даже Рысь, которой ты так и не простила окончательно ту погоню за тобой, защищая новорождённых котят, то и дело подходила, сочувствовала тебе, переживала за тебя.
Утром смотрю: она спит в своей колыбельке, свесив носик к грушам. Ну и хорошо что спит, во сне ей не больно, не будет вскрикивать, не понадобится снова колоть обезболивающие. Включил компьютер, сел поработать, поглядываю на неё время от времени. Такая красавица лежит, хвост как-то по-особому распушился, стал как у лисички. Пусть спит. Не буду её беспокоить. Даже не стал перекладывать её на стол. Пока спит, ей гарантированно не больно. И вдруг через пару часов подумал: что-то уж очень долго спит не меняя положение. И сразу такая слабость накатила: если умерла, ты должен будешь ехать хоронить её, у тебя всё уже заранее приготовлено, ждёт. И времени до полуночи всё меньше. И назавтра не стоит откладывать, Енот всё поймёт и это убьёт ещё и его. А если просто спит? Не хочу проверять. Пусть хоть какое-то время будет в суперпозиции, как у Шрёдингера.
Я понял, чем вызвано моё оцепенение. Нежеланием убедиться что её больше нет. Апория, невозможность двигаться дальше, в понимании, что исход может оказаться невыносимым. Как нашёл в себе силы, первым делом проверил носик: холодный и влажный, и лапка с когтями вроде движется, и пасть с её чудесными зубками и розовым язычком, и ушки, такие холодные ушки, но так бывает... о нет!
А все эти ночи, что она лежала у моего изголовья, она навевала мне невообразимо прекрасные сны про фантастические миры. Где мы попадали на всякие разные планеты, где всё было очень необычно, и даже то качающееся по невероятной амплитуде здание, и как собеседники за чайным столом менялись, транспортируясь в каждый следующий мир, согласно его уж законам. Ты ли это была, Алиса Кэрролла? Потому что мы уж с ней договорились: пусть у тебя там будут самые лучшие приключения, а то тут у нас у тебя жизнь была слишком уж скучная, однообразная. Но ты поверь, вообще мир куда удивительней. Вон когда мы с тобой гуляли, ты столько всего видела. А может быть и ещё больше. И я вчера вечером, и сегодня, и всё это время просил её:
— Ты пожалуйста ищи меня там потом, и я буду тебя искать. Надеюсь, мы узнаем друг-друга. Ведь здесь мы как-то нашлись? Потому что редко когда кто-то любит кого-то, как я тебя, и как ты меня. А пока иди туда первой и найди для нас, подготовь для меня, какое-нибудь удивительное место, где мы оба будем счастливы. И я смогу и дальше помогать тебе во всём, как и тут, всегда. И к нам приходи, когда тебе станет скучно, гляди на нас, как мы тут в твоём доме. И лес этот тоже для начала обследуй, отличный красивый лес, а теперь с тобой ещё и волшебный.
Енот ходит ищет Алису, смотрит на меня широко распахнутыми встревоженными глазами.
А в гробу хрустальном том Спит царевна сладким сном
В таких ситуациях сознание работает особо интенсивно, старается найти какие-то выходы уж из безвыходного положение, и то и дело вдруг сами всплывают какие-то давно позабытые за ненадобностью ассоциации. Вот ещё вспомнил вдруг зачем-то отчего-то, когда собирал нас к нашему с ней последнему походу, последней нашей прогулке:
зарой меня под абрикосом я буду плакать и просить не зарывай меня не надо и ты тогда не зарывай
Все мои звери похоронены вокруг дома. Некоторые могилы отмечены (две), некоторые — нет. Мишутке я даже камень в изголовье принёс из леса (привёз в тачке). Но это не столь важно/нужно: я помню/буду помнить их и так, и собак, и кошек.
Tomorrow › Отчего-то, я прожил жизнь но так и не знаю отчего, они умеют любить куда сильнее чем люди. Так и не понял, отчего люди к этому способны так редко, почти никто, ими всегда больше руководствуют какие-то суетные корыстные интересы: ты мне хороший друг пока мне выгодно это. Вероятно это именно такой вот искривлённый, как мы наблюдаем вокруг все последние десятилетия, социум портит их. Потому что по природе своей мы тоже такие же чистые звери Будды должны быть изначально. Но нет, так редко можно наблюдать в людях это удивительное и простое: желание любить, дружить, помогать во всём, создавать совместно эту элементарную, и сразу работающую синергию. Им всё заменила выгода (более примитивная, потому что синергия-то выгоднее, в игре с нулевой суммой, против всех, каждый за себя), и скорее желание враждовать. Моя давняя теория, что возможно оттого что обезьяны, причём не семейные, как те же благородные, этически развитые, близкие в этом как раз к кошачьим, гориллы, а скорее стайные.
Они честны, и когда они видят, что их любят честно, они любят честно в ответ. И сила их любви, её искренность, поражает, когда сравниваешь её вон с привычными уж, ставшими общественным законом давно, экивоками и ужимками высших приматов. Как, помните, недавно писал Че Гевара: «Слушайте, так для революции, для её победы, в первую очередь необходимо, чтобы человек изменился, чтоб он сам захотел измениться к лучшему. Это же так просто!..»
Я оборачиваюсь и вижу как она с детства и до последнего нашего дня тянулась ко мне, как я видел как нужен ей. Как она прижималась ко мне в эти наши последние дни всю ночь спинкой, как можно теснее, чтоб быть как можно ближе. Как она пыталась запрыгнуть к нам на кровать даже уже утратив эту возможность, хотя бы подтянуться на когтях ослабевших передних лап, и тогда я бросался к ней и поднимал её на руках.
Бабрак Кармаль › Их побуждения проще/чище. Соответственно, чувства — тоже. Вот забавный пример: допустим, я ругаю пса (как правило, за избыток упрямства, которое есть следствие некоторой избалованности; но мне некого больше баловать), и он тут же приходит ко мне и прислоняет голову к ногам, как бы говоря: вот смотри, какой я хороший, гладь и не ругай. А люди — люди не годятся. Я давно для себя решил: вот умерли старые друзья, а новых не надобно. И да, есть знакомые, с которыми общаюсь именно по принципу «Do, ut des», без ненужных сантиментов. Для сантиментов и чего-то большего есть животные.
Tomorrow ›допустим, я ругаю пса (как правило, за избыток упрямства
А я кошек вовсе никогда не ругал за их фирменное патентованное упрямство. Потому что они в этом всегда правы. Никогда их воля не обращена против нас, только на их собственную свободу, что нельзя не уважать. Это основа их этики и красоты: кошка максимально автономна, независима, и никогда не нарушает чужие границы, и никогда не потерпит чтоб кто-то нарушал её. Это высшая и прекраснейшая гордость. Я всю жизнь учился этому у них. И только тот, кто понимает это отчётливо, может стать для кошки настоящим хорошим другом. А иногда и самым любимым, кого она будет обнимать лапками.
Кому нужны отношения подчинения, командования — те заводят себе собак. Или детей, которыми управляют в строгости — вы знаете, бывает такой склад родителей. Или строят военную карьеру. Или вон становятся чиновниками, или пасут отары овец в сотрудничестве с подобного же склада овчарками и их родственниками волками, представляющими в данной игре порабощения парнокопытных тоже благоприятную внешнюю угрозу.
и он тут же приходит ко мне и прислоняет голову к ногам, как бы говоря: вот смотри, какой я хороший, гладь и не ругай
Да, и в нём есть в этот момент та мудрость, которой часто не хватает людям: «Зачем ты делаешь мне больно? Я же люблю тебя. И если ты умрёшь, я буду плакать. И когда я умру, ты будешь плакать. И станешь жалеть обо всём плохом, что сделал мне просто потому что у тебя тогда было плохое настроение. За каждый момент когда не владел собой в должной мере и позволял себе ругаться на меня, вымещал на мне свою боль от множества иных запутанных причин».
Так же мы и с женщинами, заметьте, расстаёмся. В момент, когда не раз и не два, уж постоянно начинаем отмечать, что делать нам больно без причины, по пустякам, по придуманным поводам — стало уж их привычной игрой.
Нет, в моей любви к кошкам нет ничего иррационального, сугубо рациональная основа с тех пор как я повзрослел достаточно (перестав считать их просто смешными зверушками, менее умными чем мы, не умеющими даже читать и писать, умножать и делить в столбик... будто в этих обезьяньих навыках есть какой-то собственный смысл, будто они не лишь инструменты для чего-то в нас и них куда более важного), чтоб понять красоту их мировосприятия, их высшую этику. Хотя конечно к тому они ещё и отличные весёлые пушистики, украшение любого места, где окажутся. Нам как виду много есть чему у них как вида поучиться.
Их внешняя красота — лишь отражение куда большей внутренней. Как мы всякий раз убеждаемся в моменты, когда их тело уж вовсе разрушено, и они умирают, но до последнего момента полны любовью и нежностью к нам, и даже продолжают хранить свою красоту и после смерти. Помните, как было в Хагакурэ?: если у самурая всё безупречно внутри, даже после ужасной смерти он останется безупречен снаружи.
Рональд Рейган › Пасти кошек — занятие бесплодное и даже вредное. Упрямство собаки несколько иное: вот наглядный пример — после ужина собака (по мнению собаки) должен гулять. Ужин для него заканчивается перед чаем, ибо за чаем никто ничего не даёт (неинтересно). Поэтому собака ходит вокруг стола, безостановочно. А лапки уже не держат, и на прогулке собака наглядно, неиллюзорно (не прикидываясь) страдает. Уговоры не действуют. Заставить его лечь я могу (если осторожно опустить собачью попу, собака начинает ложиться), но он тут же встанет. Да, я понимаю, что это с его стороны манифестация свободы, но. Больно на это смотреть. Вот пришёл и сразу улёгся, почти спит. После инсульта много спит, очень глубоким сном.
Tomorrow ›после ужина собака (по мнению собаки) должен гулять
А я здесь вижу уже именно особое собачье благородство, когда он стремится выполнить свой долг несмотря на те, что ему это уже тяжело. Как же, так заведено, помните, мы разбирали тогда те ритуалы Конфуция? И вот только самураев вспоминали, что возникли в Японии уж после рецепции сначала конфуцианства и буддизма потом, что длили именно эту конфуцианскую идею: долг прежде всего.
Всё это лето то и дело вспоминал то: «Смерть легче пера, долг тяжелее горы» — это очень точно сказано. С начала прошлого года мой долг всё бросить, все прочие планы и занятия, все мои проекты, забыть про всё пока есть более важное, при первой необходимости ехать в ветклинику в любое время суток (у нас есть и круглосуточные, которые уж раза три им очень пригождались), вовсе отложить свою жизнь, пока главное спасти их — отнимал у меня всю радость жизни, я жил в ожидании новой беды. Перелистнул вчера свой блокнот, он уж заканчивается, и он весь исписан сплошь назначенными кошачьими лекарствами, графиками их применения раз или два в день, маршрутами в разные клиники, где в этот раз смогут помочь лучше, моими стенограммами каждого слова, что говорили врачи, каждого их совета.
Вот и ваш пёс. Они как раз, в отличие от кошек, разделяют с нами это особое благородство: долг. Они умеют служить, совсем как те самураи, тем кого любят, когда кошки склонны просто дружить: «Мне хорошо с тобой и тебе хорошо со мной — вот и славно». Собаки более конфуцианцы, как и мы, кошки буддисты. Заметьте, и те, и те равно преданы нам, только по-своему. Меня потрясло, как Алиса в свои последние дни старалась всегда быть рядом со мной, прийти с трудом на слабых лапках, лечь и смотреть на меня, прижаться ко мне. Я приучил её за эти годы: «сейчас я работаю, не мешай», а то они умеют завладевать всем нашим вниманием и временем, когда сами не спят, тем более вчетвером, посменно, но в эти наши последние дни я напротив приучил себя: «пользуйся каждым драгоценным мигом, пока она жива, чтоб быть с ней, смотреть на неё, думать о ней, гладить её, показывать как ты её любишь». Боюсь, все эти годы она думала что не очень мне важна, раз я так часто предпочитаю общению с ней другие занятия.
А попробуйте сократить эти прогулки с ним, сделать их символическими. Вышли, выполнили долг, совершили ритуал, заведённый небом — ну и всё, молодец, пошли домой. Или тележку для него даже придумать? Как я вот с прошлой осени старался чаще выносить Алису на прогулки в открытой переноске на руках (она уже не пыталась выпрыгнуть, была слишком слаба для этого, но всем интересовалась очень живо, до последних дней, видно как ей всё вокруг интересно), показать ей напоследок наш прекрасный мир, где столько всего. Теперь буду с остальными гулять почаще, им тоже скучно сидеть в квартире.
Indian › Вдобавок к этому — воля к жизни, которую человек проявляет редко. Малейшее улучшение, даже намёк на него — и зверки пытаются делать так, как делали когда-то, пытаются бегать, бодриться, и делают это не напоказ, не нарочито, а лишь оттого, что здесь и сейчас у них всё хорошо. Помню интервью с ветеринаром-протезистом (почти гениальным), который сделал бездомной собачонке протезы всех лапок (её лишило лапок подрастающее поколение); он сказал — собачки совершенно не умеют беречь себя, им полегче — они бегают.
Прогулки (маршруты и продолжительность) он сам выбирает, я его никогда никуда не тяну. Разве что не позволяю лизать всякую дрянь, у него потом пищеварение расстраивается. Сейчас по обочинам полно дряни, а вдобавок к ней ещё и так называемые люди гадят, ничтоже сумняшеся. Чорт их знает, чем они там гадят.
Tomorrow ›Вдобавок к этому — воля к жизни, которую человек проявляет редко.
О да. Это меня тогда поразило в ней так. Я отчасти рассказывал. Когда она четырёхмесячным котёночком выжила на одной своей воле к жизни. И когда я смотрел в её неподвижные глаза тогда, широко распахнутые, и мурлыкал ей, разговаривал с ней, рассказывал как она мне нужна, как я её люблю, просил вернуться, целовал её — мне сказала врач, что сделала всё в её силах, чтоб вернуть её к жизни, чтоб я не надеялся, шансов нет, скорее всего за эти 15–20 минут, что я добирался до них, вероятно без сердцебиения и на одном моём искусственном дыхании, уж поражён мозг. И спасти её может только чудо, но чудес обычно не бывает. И на одной своей тигриной воле к жизни она ожила. И на следующее утро уже бодро обследовала квартиру, задрав весёлый хвостик и прокладывая свои новые котячьи маршрутики по периметрам стен, зрение ещё не вернулось к ней.
«Эй! Вы чего свет-то выключили везде? Ну ладно, ничего, главное что я выжила для вас и пока буду наощупь. Так тоже весело».
She walks alone from wall to wall Lost in a hall, she can’t hear me Though I know she likes to be near me
Я как раз тогда включал этому весёлому пушистому семейству Jefferson Airplane, Кэта Стивенса, Doors, и в момент когда обнаружил её уж бездыханной, она лежала рядом со столом, прямо под колонкой, и я демонстрировал им те сборники психоделического рока 60-х, что Егор Летов открыл незадолго до своего ухода: Nuggets, Pebbles. Сначала слушала, а потом стала сипеть, у неё останавливалось дыхание. Я ещё пару минут всё не мог понять: это что там за окном на улице работает какой-то компрессор для дорожных работ? Она изначально росла у нас меломанкой. И в её последний вечер мы снова с ней слушали все самые лучшие песни, что всегда нам так нравились.
А я стоял и готов был умереть от горя, и говорил себе: «Был у тебя прошлым утром здоровый котёночек, будет теперь ослепший, и эта вина будет твоей теперь всю её жизнь. Будешь теперь жить со слепой кошкой, придурок». Но мир смилостивился над нами, она смилостивилась, её воля оказалась настолько сильна, что и зрение вернулось к ней вскоре. В тот уж или на следующий день. Разве что зрачки так и остались на всю жизнь более расширенными, огромными, и только на совсем ярком солнечном свете сужались.
Она принесла тогда с того света и некое особое знание. Только потом, заново изучая древние мифы: Одиссея, Гильгамеша... всё такое, по Проппу и Фрэзеру, снова отметил и там то, что заметил в ней тогда: что да, уже древние знали это: герои, побывавшие за границей смерти и вернувшиеся уж с этим опытом — они навсегда будут другими, в них отныне особое глубочайшее измерение. Она была такой. Вот сейчас Рыська прыгает вокруг, веселится согласно своей радостной лёгкой натуре, а я смотрю на неё и радуюсь вместе с ней, и снова отмечаю, что Алиса была с тех пор куда глубже. Её воля сформировалась тогда особо.
Мама Мультяшка увидела её, как она ходит вдоль по стенам, и смертельно испугалась. И навсегда с тех пор, пока её не забрали, сторонилась её, начала шипеть на Лизочку, когда та к ней привычно тянулась:
— Мамочка, любимая мамочка, я вернулась к тебе, теперь у нас снова всё хорошо!
— Нет, это уже не моя та дочка, я боюсь её теперь, это нечто особое страшное из того уж мира.
Ничего, решил я тогда для себя, ты потеряла любящую мать по моей вине, зато обрела любящего отца, который выше всего теперь будет ценить и любить тебя.
Они всегда показывали, насколько у них огромная воля к жизни. Рождённая из их изначального внутреннего счастья, и любви к нам.
Tomorrow ›Малейшее улучшение, даже намёк на него — и зверки пытаются делать так, как делали когда-то, пытаются бегать, бодриться, и делают это не напоказ, не нарочито, а лишь оттого, что здесь и сейчас у них всё хорошо.
Да вот и она тоже, я рассказывал, уж в последние дни пыталась снова запрыгивать на кровать, а когда не получилось, подтягиваться на передних лапках, на когтях. «Всё, ты лёг, ты ничем больше не занят, значит и я хочу лечь с тобой и обниматься». А там уж не оставалось почти её прежних сильных мышц, так она страшно похудела от рака за последние пару месяцев, я особо это замечал, когда колол ей обезболивающие: там колоть-то уже было некуда, меньше 10 мм мышц бедра осталось, меньше иглы инсулинки. Я все аптеки тогда обошёл в районе, искал с иглой хотя бы 8 мм, не 10 и не 12. Мне ещё доктор тогда сказала: «Да колите не бойтесь на всю глубину, главное чтоб поглубже». Ага, я в первый же раз проткнул бедро насквозь, уколол себя в палец, что поддерживал с той стороны, тут же приучился размерять движение, колоть на половину мышцы. И до ухода демонстрировала, как всё с ней ещё в порядке, как она ещё полна сил, терзала картонные коробки, энергично лизала мои руки, что чесали ей щёчки. А на следующее утро так и замерла, склонившись к душистым грушам.
(её лишило лапок подрастающее поколение)
Вид дефектен. Есть в нём нечто, что практически приговор ему, вот это. То, о чём тогда много снимал вон тот же Дэвид Линч, которого мы снова недавно вспоминали.
Разве что не позволяю лизать всякую дрянь, у него потом пищеварение расстраивается. Сейчас по обочинам полно дряни, а вдобавок к ней ещё и так называемые люди гадят, ничтоже сумняшеся. Чорт их знает, чем они там гадят.
Да, мы как-то шли вечером после позапрошлого дня ВМФ, два года назад, с одним собачником, и он мне рассказал, что собаки сами по себе дурные, и жрут всякую дрянь с заманчивыми по их мнению, удивительными запахами, а это может быть что угодно. Да к тому же находятся люди, что специально раскидывают для них отраву. И для кошек. Лет пять назад в одном дворе мне местные тётки рассказали, что у них там водится некий маньяк, что всех кошек потравил.
Мне горько сознавать, что и мы, и вот такие, представляем один и тот же биологический вид. Что, стало быть, уж в нашей человеческой конструкции заложен ужасающий дефект.
Indian › Собаки отнюдь не «дурные», собачник этот совершенно собак не понимает. Собаки подбирают странные вещи, когда им не хватает определённых микроэлементов или микрофлоры: они понимают свой организм лучше нас. Но в старости это начинает отчасти работать против них (желудок/кишечник не справляются).
У меня в посёлке пытался ходить «догхантер», как они себя именуют. Я с ним поговорил, больше не ходит. Но он успел отравить нескольких собак, по всей видимости (нет прямых доказательств).
Биологически да, родственны. Больше никак. Матерящиеся через слово и гадящие где попало индивидуи мне не близки.
Tomorrow ›Собаки отнюдь не «дурные», собачник этот совершенно собак не понимает. Собаки подбирают странные вещи, когда им не хватает определённых микроэлементов или микрофлоры: они понимают свой организм лучше нас.
Я вовсе ничего в собаках не понимаю, оттого разверну тот случай подробней, чтоб дать вам большую картину: идём с ним и его собакой. Пёс дёргается куда-то в кусты у пятиэтажки с явным интересом. Рад за него. Хозяин его довольно резко одёргивает, ругает весьма строго. Я заступаюсь за пса:
— Ну дайте ему погулять. Ведь за тем мы своих хвостатых и выгуливаем. Там всякое, значит, интересное ему по запахам.
Ну он мне и рассказал. Что уж много так погибло псов в его районе. А, мы знаем, собачники, что совместно выгуливают своих годами — это особая мафия, в самом хорошем смысле, что всё про все эти их общие дела, cosa nostra (ещё в копилку наших латинизмов) знают и обмениваются нужным опытом. То ли биологическая зараза какая-то, то ли действительно слишком много маньяков, что преднамеренно раскидывают отраву с привлекательным для них запахом. Я, кстати, заметил, насколько в последние 10 лет стало меньше диких дворовых кошек. Особенно собак, они вон раньше целыми стаями бегали, и даже нападали... но агрессивных одичавших собак-то, понятно, по идее отлавливают... но что кошек тоже стало меньше... Похоже их даже не отлавливают, а травят, так им проще. Так что тогда два года назад он мне рассказал из своего опыта, насколько важно вот так, оказывается, зло и резко дёрнуть за поводок и ещё и обругать славного весёлого пса, ищущего новых приключений — всё это может закончиться тем же, той же смертельной ловушкой, в которую мы тогда попали с Лизочкой.
Заметьте, если с наших поголовьем уж активно борются применением химии в пищевой промышленности, то с фауной нашей славной урбанистической и вовсе. Заметили, что в последние годы почти исчезли прежде вездесущие в Москве воробьи? Да и вороны, что тогда летали просто огромными стаями в полнеба на закат. И им, оказывается, наше эстетическое, особое, не чуждо. И даже всегда с СССР, с тех наших до- и послевоенных голубятен, несметных голубей стало несколько меньше. И нашествие крыс десятилетней давности вдруг тоже прекратилось. Я весной встретил мышонка у нас в подъезде, совсем юного, и особо предупредил соседей, чтоб берегли это чудо... но то было совсем уж исключение. И, думаю, мышонок тот уж тоже вряд ли выжил в этом жестоком мире.
И доктор тогда весной, что вытащил в очередной раз около полуночи нашего Енотика, ну мы с ним разговорились за жизнь, тоже сказал, открыл мне некий свой опыт, что интересен:
— Да, вот кошки особо хрупкие, прямо всеми силами пытаются умереть на ровном месте от разных невиданных причин. А собаки, что проходили через нас, куда живучее. Кошачие поступают со всякими опасными диагнозами, как в вашем случае, а псовые вон обычно что-то сожрут на прогулке, и их пучит.
Видите? И его куда больший чем мой опыт подтверждает, что нечего собакам давать нюхать и жрать что ни попадя на улице.
Биологически да, родственны. Больше никак.
Продолжат свой род они, не мы. Таков древний закон. В Элладе победили убийцы Сократа. Где та Эллада сейчас? В Риме убийцы Цезаря (несмотря на всё то заступничество за них грека Плутарха, что вон де декабристы..). Где Рим? В Иудее убийцы Христа. Чем они сейчас снова занимаются там? Жён и детей, наследников Александра убили. Мы знаем отчего, мы встречаем подобных таким и здесь. Как и жену и детей Николая тогда через 2⅕ тысячи лет. Кто из вас читал историографов античности и далее — тот может привести куда больше примеров подобного. Впрочем, тут нам с Шекспиром бы поговорить, его зрители, обыватели, ничего такого не читали и не знают, не делают выводы. Для обычных людей прошлое мертво, это лишь развлечение для них, а не повод задуматься.
Выживают и побеждают всегда такие, подобные им. Разве нет? И всё лучшее в нас рождается всегда заново, вопреки.
Заметьте, как мы сейчас разговариваем о мире, где всё активно борется с жизнью, и в итоге одолеет её.
Рыська легла на её место, на то место на столе, где я все эти дни прощался с Алиской. И не сходит. Она мудрая киса, мать моих четырёх котов. Она всё поняла. Что теперь она будет любимой старшей женой падишаха. Но без малейшей меркантильности, скорее напротив, она перестала быть весёлой дочкой и стала любящей женой: утешает как может в моём сокрытом ото всех горе.
Может быть даже её мудрости хватило и на то же, на что хватило меня, и она тоже великодушно предложила Алисе, как я тогда нашему первому Еноту, и Алисе тогда, заранее: «Как уйдёшь, и потом вдруг соскучишься по нам: буду очень рад если придёшь. Я отныне и навек разрешаю тебе смотреть на мир моими глазами». Рысь ведёт себя необычно, не как всегда. Будто и вправду и Алиса теперь смотрит на нас, свой оставленный дом чрез её взгляд.
Рысь для меня отныне проекция Бастет в этом мире. Алиса себя отозвала, её принудил он к этому.
А я не смог ничего с этим поделать. Я выбрал тогда себе другие профессии в детстве. Знал бы, стал бы ветеринарным врачом. Или даже нашим обычным врачом, это одно и то же. Просто тогда врачи ничего особо не сделали чтоб спасти от рака моего деда, потом отца, и я в момент выбора профессий понял, что нет... Тогда б был умнее, опытней, был бы шанс спасти её, продлить её жизнь ещё хотя б на год-два.
Её агония завершилась, моя продолжается.
Кот Енот тоже вдруг вспрыгнул на её место на столе. Смотрит куда-то вдаль. Обнял его, стал смотреть вместе... снова заболело сердце. Тебе станет легче если ты тоже умрёшь вслед за ней? И оставишь вон их всех в хаос этого мира?
Как нас тогда успокоила прошлой осенью доктор в академии: «Всё в порядке. Сердце Алисы бьётся отлично, переживёт не только завтрашнюю операцию сокрушительную, но и нас всех».
Я поверил в это так тогда. Что её сердечко нежное переживёт моё. А сейчас моё стремится вслед за ней.
Похоже Рысь всё поняла. Возможно и Опоссум, он у нас Умный. А для Енота мама Алиса уехала в санаторий, на курорты. Валяется как обычно, огромный пушистый котище: «Гляди какой я у нас! Правда отличный кот?», подставляет пузико погладить. Енот у нас Красивый. Сейчас это очень спасает его и стало быть меня: иначе б он снова принялся умирать от этого горя.
Мне удаётся сдерживаться, не показывать. И даже в этом вдруг замечаю их заслугу, их помощь: все трое спят вокруг, всегда рядом, все такие пушистые и так сильно любящие меня, это очень заметно. И её любовь все эти годы, и даже в наши с ней последние дни, и их — это очень поддерживает.
Я встречал прежде людей что даже живя с кошками не понимали их, относились с ним скорее равнодушно и даже враждебно, и кормили их просто как дань привычке, не более. Тогда как если понять кошек, и полюбить их искренне, вдруг оказывается, что они — источник огромной любви, что поддерживает нас очень даже в самые тяжёлые времена.
Я вдруг понял, насколько меня сейчас держит и её любовь, и их.
Похоже Рысь всё поняла, потому что она вовсе от меня не отходит, всегда рядом. Она видит, как я опустошён, и наполняет меня своей любовью, заботой обо мне.
Мы не научим их уж нашим наукам и технике, ну разве что вскоре сумеем изменить их мозг генетически... а что, хорошая идея для научно-фантастического рассказа... впрочем, уже году так в 1992-м у меня был начат роман, где после Третьей Мировой в уцелевшей относительно Австралии мы весело отвоёвывали друг у друга территории контроля в составе банд, как понимаете, после ядерной войны вся их псевдодемократия резко сменяется на анархию, и у нас там под действием радиации вдруг появились разумные крысы. Не спрашивайте, отчего вдруг крысы, так мне тогда приснилось. Сны вообще — лучший источник сюжетов для научной фантастики.
Мы не научим их уж нашим наукам и технике, если не так вдруг, но зато мы можем многому научиться у них в этом плане, в способности любить и поддерживать своих родных. Люди в этом плане сильно отстали.
И такой силы их любовь сейчас, что и для меня будто Алиса уехала в санаторий. Будто всё в порядке. Ну, я и настраивался не подавать виду, чтоб не убить этим Енота.
Енот сел на то место на столе, где мы с ней прощались в наши последние дни. Нет, он тоже изменился заметно. А может и Енот всё понимает. У них есть свои особые контуры понимания, недоступные нам. И просто так же как и я делает вид что всё в порядке, чтоб не травмировать меня, как я стараюсь не травмировать его.
Как-то раз подобрали кошки дебила, сжалились над ним, да и обучили в итоге некоторым своим секретным пониманиям, на которые он раньше сам по себе был неспособен.
— Вот мы с вами и до осени дожили, — говорю котам. — А Алиса не дожила. Она осталась в лете.
Indian › Кстати: у меня же есть кошка. С ней вышла странная история: кошка жила у тёщи, тёща всё говорила — «Муся уже старенькая, Муся скоро умрёт». Но вышло так, что умерла тёща (мир ея праху, прекрасным была человеком, такая редкость в наши суровые времена), а кошка осталась одна в доме. Хожу кормить кошку. Она весьма дикая, даётся в руки только мне, от всех прочих спасается на чердак.
Когда морили тараканов (да, там были полчища тараканов), я пытался кошку как-то вынести из дома, в результате был освежёван когтями и зубами. Кошка благополучно пережила морение где-то там. Так и не смог ея поймать.
Tomorrow › У меня с кошками простой опыт: достаточно покормить их несколько раз, и они поймут что ты друг. А иногда и сразу тянутся. Вон я за Рысью гонялся тогда в подъезде, она никого к себе не подпускала, убегала за решётку на чердак. Я долго ставил ей тогда туда миски с водой и едой. И то, как только она поняла тогда, что поездки через полстраны на полу легковой машины куда её бросили явно не переживёт, тупо её там затопчут ногами люди, которым она в принципе безразлична, тут же покорно позволила мне себя забрать.
Трудно передать словами моё то ощущение, когда меня подняли по тревоге утром:
— Мы уезжаем. Возьмите Рысь! А то я уж не знаю, нас далеко везут...
Ну, я не коллекционирую кошек, и не сентиментален, но ради матери моих котят...
И когда я поднял её с пола в салоне машины, она уж мне показала, насколько она приготовилась к скорой смерти. Спасибо, что позвонили мне тем утром. Я б даже не знал, насколько ей в тот момент нужна была моя помощь. Я потом уж удивился, ощупывая её выступающие позвонки, что вы её там оказывается совсем не кормили. Она у нас отъелась всего за месяц. Сейчас отличная весёлая котенька, всё утро скакала туда-сюда, веселилась снова, утешала меня как могла. Вот котята её давно повзрослели, а она так и осталась весёлым котёночком.
И тоже потом неделю пряталась от меня на кухне, в импровизированной норке, что я помог ей благоустроить под кухонным столом, и полгода от своих уж взрослых сыновей и усыновившей их Алисы. Такая была дичайшая кухонная рысь наша. Что характерно, ко мне почти сразу сама потянулась. Поняла, что я спас её от неизбежной смерти. И спас её котят, она сразу узнала их. До сих пор ходит обнюхивает им пушистые жопки, оглядывается на меня со значением:
— Видел? Мои!!
— Ну а то чьи же!
Как она тогда вдруг перестала бояться и сразу пришла, запрыгнула на кровать и стала ласкаться ко мне: «Я знаю! Ты мой настоящий папа-кот! Ты снова тот один, кто так любит меня один в целом мире, как тогда меня любила моя мама-кошка». Прости заяц, вот твою маму-кошку не видел, но знаю, что она была подобна тебе, и очень тебя любила. Стараюсь быть не хуже её.
Я к чему это всё рассказываю? Вот, используйте мой опыт. Так несложно показать кошке, как мы её любим. Ну, если мы действительно способны на это чувство, а не как все прочие, кого она за свою недолгую жизнь приучилась скорее бояться, как потенциальную опасность, врагов.
Столько раз мне случайно встреченные уличные кошки давали себя вдруг гладить, сами прыгали на руки, стоило мне присесть рядом и заговорить с ними. Как раз такой случай был той осенью, а потом возвращаюсь домой — а там нам в подъезд Мультяшку с тремя котятками подбросили. Ну и вот. Взял их в итоге. А ту кошку не надо было спасать, она на улице чувствовала себя как дома, вероятно была домашняя на свободном выгуле. Мы просто с нею сидели на газоне, уж покрытом первым осенним снегом, и я гладил её, и мы оба были счастливы. Она будто готовила меня: «Вернёшься, там надо будет спасти кошку и трёх её котят».
Бывают даже явно совсем дикие коты, что тоже подходят общаться, гладиться. Как пел тогда Майк: «Нам всем нужен кто-то, кто бы нас любил...», а прежде и Леннон. И им там на улице особо.
Я как-то считал, ещё Алиса была жива, где-то за жизнь кошек двенадцать или больше спас. В основном потом раздавал. Вот этих тогда тоже пытался, но тогда как раз началась эпидемия короновируса, и люди стали бояться выходить из дома, куда-то ездить, в итоге и котята, и мама-рысь стали нашими с Алисой. И я рад за неё, ей явно было с котятами веселее все последние годы. А теперь мы с ними осиротели без неё. Чего-то ощутимо не хватает. Кого-то. Её.
Indian › С Мусей всё получается печально: кошка считает дом своим и уходить оттуда не хочет. Дом, скорее всего, будет продан — хоть и родственникам, но всё же продан. Вместе с кошкой. Захотят ли родственники ею заниматься — неизвестно. Вынести кошку из дома практически невозможно.
Tomorrow › Это да. Следовало ожидать. Кошки — звери территориальные, и равно привыкают и к тем, кто о них заботится, и к собственному дому.
Было так смешно, прошлой осенью съездил на дачу, вдруг в приоткрытую дверь заглядывает любопытная рыжая морда — соседский кот. Ну что за чудо, где ни я — там сразу кошки. Он лазал туда через выбитый неудачливыми воришками (брать у нас там нечего, с чем зашли, с тем и ушли) небольшой стеклянный фрагмент окна, как раз под размер котика. А тут вдруг новый необычный вход открылся. Поставил ему туда стул, чтоб удобней было прыгать. На обратном пути встретил соседку, обрадовал её, что у их рыжика оказывается есть свой собственный тайный фамильный замок — наша вечно пустующая дача. И когда он просунул мордаху, сразу ощутил некоторое недоумение у него: «Эй, кто это тут такой посмел в мой личный дом залезть?»
Всё равно есть шанс, что вам удастся заручиться её доверием, стать членом семьи. И получить доступ в её дом. Путь к сердцу кошки лежит через желудок. Кормите почаще, меняйте воду, получите соизволение на должность её мажордома... а там уж и гладить можно всюду, и чесать, а кому позволено гладить, кто стал родным, тому уж всё позволено. Я к чему про Рысь рассказал выше: она тоже мне долго не доверяла. Сейчас я самый её любимый в мире папа-кот. Кто от меня тогда прятался на чердаке и не давал подойти ближе двух метров? Та самая неуловимая принцесса, что неизменно спит свернувшись клубочком у меня на животе, когда просыпаюсь. Енот с Опоссумом спят на ногах, греют колени, они так решили, изредка приходят оттуда пообщаться и с моей верхней частью. Алиса спала рядом с подушкой, или просто рядом, прижавшись. Просыпаешься, а вокруг праздник, вокруг всё ласковое, тёплое и пушистое. Завтрака ждут.
Доверие, уважение и любовь кошек иногда даруются нам прямо сразу, с первого взгляда, но иногда надо проявить терпение, и завоевать их. Это не долго.
Штирлиц никогда не торопил события. Выдержка, считал он, обратная сторона стремительности.
Рассказывайте тут о вашем прогрессе, о ваших успехах в завоевании её сердца. Каждая одичавшая кошка, как и наша Рысь тогда, втайне мечтает о том, с кем она навсегда перестанет быть одинока.
О, а как Лиза тогда маленьким котёночком держала меня на дистанции: «Мужчина! Я вас не знаю. Моя семья — это вон мама-кошка, братик и сестричка. Мы тут живём». И всё сразу изменилось после той ночи. Она увидела мою любовь к ней уж с того света, невидящими глазами. И с тех пор я стал частью её семьи, её родным.
Indian › Мне-то кошка доверяет, позволяет даже брать на руки — я же кормилец и, отчасти, поилец (воду она находит где-то сама, пьёт из миски только зимой). Но она сильно одичала за полтора года. Хорошо одно: если родственники купят дом (а это полдома, на самом деле), то половины дома соединятся в целое и кошке там найдётся место (хотя бы весь чердак целиком, а это немало). Кормить ея точно будут, но я туда уже стану не вхож (у меня изрядный и неиллюзорный талант настраивать людей против себя).
Tomorrow ›я же кормилец и, отчасти, поилец
Спасибо. Мы с вами много всего видали за жизнь, и что-то ближе к её финалу я все больше стал ценить тех, кто спасают живые души. Тихо, молча, спасают.
Ну, ни об этом ли тогда нам Христос и все прочие: Киплинг, Экзюпери, Ричард Бах, Джеральд Даррелл, Брэдбери, Маршалл, Лагерлёф, Янссон... напоминали с советского детства?
Вода даже важнее. Свежая чистая вода каждый день. Особо в летнюю жару.
У меня тогда был удивительный опыт тем летом, когда я попросил седовласую леди из Ленинграда вынести кошкам у её подъезда воды... Но об этом я тогда особо рассказывал. Мы сразу тогда разговорились, подружились, и вдруг выяснилось в следующие часы наших бесед, что она знала Бродского, Ахматову, Довлатова, Лема, Стругацких... вообще всех. Её я тоже потерял недавно.
И вот Енотик, что занял коробку Лизочки на столе... «Вахту сдал! — Вахту принял!»... прокрался незаметно и теперь позирует в свете лампы, что только недавно включал ей в её последний вечер. Потому что тьмы у нас там будет впредь без меры, а счастье света дано нам на столь краткий миг. Так пусть будет с нею в её последний вечер свет. Такой отличный пушистейший котище полосатый, такое совершенство посреди этого скорбного и такого несовершенного мира, он три раза уж совсем умирал, и чудом он жив, и первое что мне тогда сразу сказали врачи: «Как можно больше свежей чистой кипячёной воды». Я уж куда больше потратил на его спасение, чем если б я его водил по ресторанам и поил из гламурных бокалов их выгодной водой «Perrier». Я им тогда только три электрические поилки-фонтанчика купил, лишь бы его спасти.
Хорошо одно: если родственники купят дом (а это полдома, на самом деле), то половины дома соединятся в целое и кошке там найдётся место (хотя бы весь чердак целиком, а это немало). Кормить ея точно будут...
Ну и славно. Больше кошке и не надо. А если и перестанут, как вон мои соседи мою теперь Рысь и её котят — всегда рядом будете вы. Как я тогда.
...но я туда уже стану не вхож (у меня изрядный и неиллюзорный талант настраивать людей против себя).
А вот в это их особое людское я так и не понял, не догадался как проникнуть. Они вон себе вечно выбирают правителями тупых лживых подонков, как вон тех Горбачёва и Ельцина, что уж назавтра разрушат нашу страну и пустят по миру, убьют в итоге миллионы людей, нас; погубят наше славное будущее, что ещё тогда в счастливые 80-е было нам будто гарантировано свыше, целым миром, всем его тогда ещё преимущественно логичным, разумным, благосклонным к нам всем своим строем... Скажите сами, есть у людей чутьё?
Лучшие вроде бы из нас, самые умные, самые ловкие, самые проворные... выбирают в итоге себе командирами, лучшими из себя тех, кто уж назавтра нас всех тогда принялся уничтожать. Да и в поздних наших восьмидесятых уже не стеснялся. Не проявлял особого даже коварства, скрытности и особого ума, макиавеллизма, напротив, заранее все свои намеренья раскрыл ещё в СССР.
Но это так, иллюстрация. К тому, чего стоит чутьё людей, миллионов их, и тысяч самых умных из них.
Вон тот же Бродский как высокий поэт тогда подвёл этому краткий лаконический итог: «Я не люблю людей». Я их по-прежнему очень люблю, среди них попадаются изредка те, что стоят многого... но я перестал их понимать, уже с тех пор, с 1980-х, с их чёртова Чернобыля, что они взяли тогда и устроили поперёк всего моего счастливого советского детства, нашей тогда общей надежды, что ещё день простоять и ночь продержаться™ — и к двухтысячному году, к XXI веку, как завещали все наши фантасты, равно советские и антисоветские, ЦК КПСС построит у нас коммунизм... всё надеялся, что вон потом подрасту и пойму, и оценю... и вдруг подрос и понял, что там вовсе нечего было такого особого познавать, кроме кромешного хаоса что гуляет, гудит в их головах. Видно был прав тот весёлый фантаст Эрик Фрэнк Расселл, мы тогда и его тоже разбирали когда-то очень давно, что вдруг тогда поставил всему виду очень суровый приговор внезапно. Но меня уж Сократ и прочие научили тогда больше шутливости, и оттого я скажу, что всё же я надеюсь на несбыточное.
Ну и раз уж вспомнилось:
Последнее время я сплю среди бела дня. Видимо, смерть моя испытывает меня,
поднося, хоть дышу, эеркало мне ко рту,- как я переношу небытие на свету.
Есть такое. Зачем теперь свет, если он выдаётся лишь некоторым по карточкам? А потом карточки у нас всех неизбежно заканчиваются.
И даже не купить, не продлить за свои карточки жизнь тех, кто нам настолько дороже собственной.
Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. «Смерть придёт, у неё будут твои глаза».
Я уж смотрел тогда в глаза смерти. У неё были твои глаза, нежная весёлая Лиза.
Твои огромные чёрные, широко распахнутые глаза котёнка, что так любит меня. И я тебя не спас. Не сумел. А потом сумел. А теперь через неполных 14 лет снова не сумел.
У неё были твои глаза.
И отныне я знаю как выглядят твои глаза.
Очень красивые.
Наш зрачок — это всего несколько миллиметров. Зрачок умирающей кисоньки — это сразу сантиметра полтора, во много раз больше. Представляете, насколько она изначально может больше увидеть всего на пороге этого пустого и малого мира, ограниченного столь?
Я обещал котам не плакать. Не показывать мою боль. Не испугать, не убить их ею. Вдруг понял, что нет, я и не плачу. Просто что-то стекает по щекам в совершенной тишине. Это верно обычный осенний дождь пошёл за окном.
Страшно умирать не хочется Быть бы стать жуком древоточцем В задней ножке стула в дальней комнате Чтобы надо мной бежали волны те
И вот наступает момент, когда мы уж вдруг и не против уйти тоже, покориться его подлой воле, враждебной всему живому, прежде вроде настояшему, реальному тут? Вдруг мы понимаем однажды, что нет тут ничего кроме, помимо этого древоточца. Мы некогда были древом. Шумели весело листвой на ветру. Белочки к нам прибегали, бегали в ветвях.
В таких ситуациях сознание работает особо интенсивно, старается найти какие-то выходы уж из безвыходного положение, и то и дело вдруг сами всплывают какие-то давно позабытые за ненадобностью ассоциации. Вот ещё вспомнил вдруг зачем-то отчего-то, когда собирал нас к нашему с ней последнему походу, последней нашей прогулке:
Мишутке я даже камень в изголовье принёс из леса (привёз в тачке).
Но это не столь важно/нужно: я помню/буду помнить их и так, и собак, и кошек.
Они честны, и когда они видят, что их любят честно, они любят честно в ответ. И сила их любви, её искренность, поражает, когда сравниваешь её вон с привычными уж, ставшими общественным законом давно, экивоками и ужимками высших приматов. Как, помните, недавно писал Че Гевара: «Слушайте, так для революции, для её победы, в первую очередь необходимо, чтобы человек изменился, чтоб он сам захотел измениться к лучшему. Это же так просто!..»
Я оборачиваюсь и вижу как она с детства и до последнего нашего дня тянулась ко мне, как я видел как нужен ей. Как она прижималась ко мне в эти наши последние дни всю ночь спинкой, как можно теснее, чтоб быть как можно ближе. Как она пыталась запрыгнуть к нам на кровать даже уже утратив эту возможность, хотя бы подтянуться на когтях ослабевших передних лап, и тогда я бросался к ней и поднимал её на руках.
А люди — люди не годятся. Я давно для себя решил: вот умерли старые друзья, а новых не надобно. И да, есть знакомые, с которыми общаюсь именно по принципу «Do, ut des», без ненужных сантиментов. Для сантиментов и чего-то большего есть животные.
А я кошек вовсе никогда не ругал за их фирменное патентованное упрямство. Потому что они в этом всегда правы. Никогда их воля не обращена против нас, только на их собственную свободу, что нельзя не уважать. Это основа их этики и красоты: кошка максимально автономна, независима, и никогда не нарушает чужие границы, и никогда не потерпит чтоб кто-то нарушал её. Это высшая и прекраснейшая гордость. Я всю жизнь учился этому у них. И только тот, кто понимает это отчётливо, может стать для кошки настоящим хорошим другом. А иногда и самым любимым, кого она будет обнимать лапками.
Кому нужны отношения подчинения, командования — те заводят себе собак. Или детей, которыми управляют в строгости — вы знаете, бывает такой склад родителей. Или строят военную карьеру. Или вон становятся чиновниками, или пасут отары овец в сотрудничестве с подобного же склада овчарками и их родственниками волками, представляющими в данной игре порабощения парнокопытных тоже благоприятную внешнюю угрозу.
и он тут же приходит ко мне и прислоняет голову к ногам, как бы говоря: вот смотри, какой я хороший, гладь и не ругай
Да, и в нём есть в этот момент та мудрость, которой часто не хватает людям: «Зачем ты делаешь мне больно? Я же люблю тебя. И если ты умрёшь, я буду плакать. И когда я умру, ты будешь плакать. И станешь жалеть обо всём плохом, что сделал мне просто потому что у тебя тогда было плохое настроение. За каждый момент когда не владел собой в должной мере и позволял себе ругаться на меня, вымещал на мне свою боль от множества иных запутанных причин».
Так же мы и с женщинами, заметьте, расстаёмся. В момент, когда не раз и не два, уж постоянно начинаем отмечать, что делать нам больно без причины, по пустякам, по придуманным поводам — стало уж их привычной игрой.
Нет, в моей любви к кошкам нет ничего иррационального, сугубо рациональная основа с тех пор как я повзрослел достаточно (перестав считать их просто смешными зверушками, менее умными чем мы, не умеющими даже читать и писать, умножать и делить в столбик... будто в этих обезьяньих навыках есть какой-то собственный смысл, будто они не лишь инструменты для чего-то в нас и них куда более важного), чтоб понять красоту их мировосприятия, их высшую этику. Хотя конечно к тому они ещё и отличные весёлые пушистики, украшение любого места, где окажутся. Нам как виду много есть чему у них как вида поучиться.
Их внешняя красота — лишь отражение куда большей внутренней. Как мы всякий раз убеждаемся в моменты, когда их тело уж вовсе разрушено, и они умирают, но до последнего момента полны любовью и нежностью к нам, и даже продолжают хранить свою красоту и после смерти. Помните, как было в Хагакурэ?: если у самурая всё безупречно внутри, даже после ужасной смерти он останется безупречен снаружи.
Вот пришёл и сразу улёгся, почти спит. После инсульта много спит, очень глубоким сном.
А я здесь вижу уже именно особое собачье благородство, когда он стремится выполнить свой долг несмотря на те, что ему это уже тяжело. Как же, так заведено, помните, мы разбирали тогда те ритуалы Конфуция? И вот только самураев вспоминали, что возникли в Японии уж после рецепции сначала конфуцианства и буддизма потом, что длили именно эту конфуцианскую идею: долг прежде всего.
Всё это лето то и дело вспоминал то: «Смерть легче пера, долг тяжелее горы» — это очень точно сказано. С начала прошлого года мой долг всё бросить, все прочие планы и занятия, все мои проекты, забыть про всё пока есть более важное, при первой необходимости ехать в ветклинику в любое время суток (у нас есть и круглосуточные, которые уж раза три им очень пригождались), вовсе отложить свою жизнь, пока главное спасти их — отнимал у меня всю радость жизни, я жил в ожидании новой беды. Перелистнул вчера свой блокнот, он уж заканчивается, и он весь исписан сплошь назначенными кошачьими лекарствами, графиками их применения раз или два в день, маршрутами в разные клиники, где в этот раз смогут помочь лучше, моими стенограммами каждого слова, что говорили врачи, каждого их совета.
Вот и ваш пёс. Они как раз, в отличие от кошек, разделяют с нами это особое благородство: долг. Они умеют служить, совсем как те самураи, тем кого любят, когда кошки склонны просто дружить: «Мне хорошо с тобой и тебе хорошо со мной — вот и славно». Собаки более конфуцианцы, как и мы, кошки буддисты. Заметьте, и те, и те равно преданы нам, только по-своему. Меня потрясло, как Алиса в свои последние дни старалась всегда быть рядом со мной, прийти с трудом на слабых лапках, лечь и смотреть на меня, прижаться ко мне. Я приучил её за эти годы: «сейчас я работаю, не мешай», а то они умеют завладевать всем нашим вниманием и временем, когда сами не спят, тем более вчетвером, посменно, но в эти наши последние дни я напротив приучил себя: «пользуйся каждым драгоценным мигом, пока она жива, чтоб быть с ней, смотреть на неё, думать о ней, гладить её, показывать как ты её любишь». Боюсь, все эти годы она думала что не очень мне важна, раз я так часто предпочитаю общению с ней другие занятия.
А попробуйте сократить эти прогулки с ним, сделать их символическими. Вышли, выполнили долг, совершили ритуал, заведённый небом — ну и всё, молодец, пошли домой. Или тележку для него даже придумать? Как я вот с прошлой осени старался чаще выносить Алису на прогулки в открытой переноске на руках (она уже не пыталась выпрыгнуть, была слишком слаба для этого, но всем интересовалась очень живо, до последних дней, видно как ей всё вокруг интересно), показать ей напоследок наш прекрасный мир, где столько всего. Теперь буду с остальными гулять почаще, им тоже скучно сидеть в квартире.
Прогулки (маршруты и продолжительность) он сам выбирает, я его никогда никуда не тяну. Разве что не позволяю лизать всякую дрянь, у него потом пищеварение расстраивается. Сейчас по обочинам полно дряни, а вдобавок к ней ещё и так называемые люди гадят, ничтоже сумняшеся. Чорт их знает, чем они там гадят.
О да. Это меня тогда поразило в ней так. Я отчасти рассказывал. Когда она четырёхмесячным котёночком выжила на одной своей воле к жизни. И когда я смотрел в её неподвижные глаза тогда, широко распахнутые, и мурлыкал ей, разговаривал с ней, рассказывал как она мне нужна, как я её люблю, просил вернуться, целовал её — мне сказала врач, что сделала всё в её силах, чтоб вернуть её к жизни, чтоб я не надеялся, шансов нет, скорее всего за эти 15–20 минут, что я добирался до них, вероятно без сердцебиения и на одном моём искусственном дыхании, уж поражён мозг. И спасти её может только чудо, но чудес обычно не бывает. И на одной своей тигриной воле к жизни она ожила. И на следующее утро уже бодро обследовала квартиру, задрав весёлый хвостик и прокладывая свои новые котячьи маршрутики по периметрам стен, зрение ещё не вернулось к ней.
«Эй! Вы чего свет-то выключили везде? Ну ладно, ничего, главное что я выжила для вас и пока буду наощупь. Так тоже весело».
Я как раз тогда включал этому весёлому пушистому семейству Jefferson Airplane, Кэта Стивенса, Doors, и в момент когда обнаружил её уж бездыханной, она лежала рядом со столом, прямо под колонкой, и я демонстрировал им те сборники психоделического рока 60-х, что Егор Летов открыл незадолго до своего ухода: Nuggets, Pebbles. Сначала слушала, а потом стала сипеть, у неё останавливалось дыхание. Я ещё пару минут всё не мог понять: это что там за окном на улице работает какой-то компрессор для дорожных работ? Она изначально росла у нас меломанкой. И в её последний вечер мы снова с ней слушали все самые лучшие песни, что всегда нам так нравились.
А я стоял и готов был умереть от горя, и говорил себе: «Был у тебя прошлым утром здоровый котёночек, будет теперь ослепший, и эта вина будет твоей теперь всю её жизнь. Будешь теперь жить со слепой кошкой, придурок». Но мир смилостивился над нами, она смилостивилась, её воля оказалась настолько сильна, что и зрение вернулось к ней вскоре. В тот уж или на следующий день. Разве что зрачки так и остались на всю жизнь более расширенными, огромными, и только на совсем ярком солнечном свете сужались.
Она принесла тогда с того света и некое особое знание. Только потом, заново изучая древние мифы: Одиссея, Гильгамеша... всё такое, по Проппу и Фрэзеру, снова отметил и там то, что заметил в ней тогда: что да, уже древние знали это: герои, побывавшие за границей смерти и вернувшиеся уж с этим опытом — они навсегда будут другими, в них отныне особое глубочайшее измерение. Она была такой. Вот сейчас Рыська прыгает вокруг, веселится согласно своей радостной лёгкой натуре, а я смотрю на неё и радуюсь вместе с ней, и снова отмечаю, что Алиса была с тех пор куда глубже. Её воля сформировалась тогда особо.
Мама Мультяшка увидела её, как она ходит вдоль по стенам, и смертельно испугалась. И навсегда с тех пор, пока её не забрали, сторонилась её, начала шипеть на Лизочку, когда та к ней привычно тянулась:
— Мамочка, любимая мамочка, я вернулась к тебе, теперь у нас снова всё хорошо!
— Нет, это уже не моя та дочка, я боюсь её теперь, это нечто особое страшное из того уж мира.
Ничего, решил я тогда для себя, ты потеряла любящую мать по моей вине, зато обрела любящего отца, который выше всего теперь будет ценить и любить тебя.
Они всегда показывали, насколько у них огромная воля к жизни. Рождённая из их изначального внутреннего счастья, и любви к нам.
Да вот и она тоже, я рассказывал, уж в последние дни пыталась снова запрыгивать на кровать, а когда не получилось, подтягиваться на передних лапках, на когтях. «Всё, ты лёг, ты ничем больше не занят, значит и я хочу лечь с тобой и обниматься». А там уж не оставалось почти её прежних сильных мышц, так она страшно похудела от рака за последние пару месяцев, я особо это замечал, когда колол ей обезболивающие: там колоть-то уже было некуда, меньше 10 мм мышц бедра осталось, меньше иглы инсулинки. Я все аптеки тогда обошёл в районе, искал с иглой хотя бы 8 мм, не 10 и не 12. Мне ещё доктор тогда сказала: «Да колите не бойтесь на всю глубину, главное чтоб поглубже». Ага, я в первый же раз проткнул бедро насквозь, уколол себя в палец, что поддерживал с той стороны, тут же приучился размерять движение, колоть на половину мышцы. И до ухода демонстрировала, как всё с ней ещё в порядке, как она ещё полна сил, терзала картонные коробки, энергично лизала мои руки, что чесали ей щёчки. А на следующее утро так и замерла, склонившись к душистым грушам.
(её лишило лапок подрастающее поколение)
Вид дефектен. Есть в нём нечто, что практически приговор ему, вот это. То, о чём тогда много снимал вон тот же Дэвид Линч, которого мы снова недавно вспоминали.
Разве что не позволяю лизать всякую дрянь, у него потом пищеварение расстраивается. Сейчас по обочинам полно дряни, а вдобавок к ней ещё и так называемые люди гадят, ничтоже сумняшеся. Чорт их знает, чем они там гадят.
Да, мы как-то шли вечером после позапрошлого дня ВМФ, два года назад, с одним собачником, и он мне рассказал, что собаки сами по себе дурные, и жрут всякую дрянь с заманчивыми по их мнению, удивительными запахами, а это может быть что угодно. Да к тому же находятся люди, что специально раскидывают для них отраву. И для кошек. Лет пять назад в одном дворе мне местные тётки рассказали, что у них там водится некий маньяк, что всех кошек потравил.
Мне горько сознавать, что и мы, и вот такие, представляем один и тот же биологический вид. Что, стало быть, уж в нашей человеческой конструкции заложен ужасающий дефект.
У меня в посёлке пытался ходить «догхантер», как они себя именуют. Я с ним поговорил, больше не ходит. Но он успел отравить нескольких собак, по всей видимости (нет прямых доказательств).
Биологически да, родственны. Больше никак. Матерящиеся через слово и гадящие где попало индивидуи мне не близки.
Я вовсе ничего в собаках не понимаю, оттого разверну тот случай подробней, чтоб дать вам большую картину: идём с ним и его собакой. Пёс дёргается куда-то в кусты у пятиэтажки с явным интересом. Рад за него. Хозяин его довольно резко одёргивает, ругает весьма строго. Я заступаюсь за пса:
— Ну дайте ему погулять. Ведь за тем мы своих хвостатых и выгуливаем. Там всякое, значит, интересное ему по запахам.
Ну он мне и рассказал. Что уж много так погибло псов в его районе. А, мы знаем, собачники, что совместно выгуливают своих годами — это особая мафия, в самом хорошем смысле, что всё про все эти их общие дела, cosa nostra (ещё в копилку наших латинизмов) знают и обмениваются нужным опытом. То ли биологическая зараза какая-то, то ли действительно слишком много маньяков, что преднамеренно раскидывают отраву с привлекательным для них запахом. Я, кстати, заметил, насколько в последние 10 лет стало меньше диких дворовых кошек. Особенно собак, они вон раньше целыми стаями бегали, и даже нападали... но агрессивных одичавших собак-то, понятно, по идее отлавливают... но что кошек тоже стало меньше... Похоже их даже не отлавливают, а травят, так им проще. Так что тогда два года назад он мне рассказал из своего опыта, насколько важно вот так, оказывается, зло и резко дёрнуть за поводок и ещё и обругать славного весёлого пса, ищущего новых приключений — всё это может закончиться тем же, той же смертельной ловушкой, в которую мы тогда попали с Лизочкой.
Заметьте, если с наших поголовьем уж активно борются применением химии в пищевой промышленности, то с фауной нашей славной урбанистической и вовсе. Заметили, что в последние годы почти исчезли прежде вездесущие в Москве воробьи? Да и вороны, что тогда летали просто огромными стаями в полнеба на закат. И им, оказывается, наше эстетическое, особое, не чуждо. И даже всегда с СССР, с тех наших до- и послевоенных голубятен, несметных голубей стало несколько меньше. И нашествие крыс десятилетней давности вдруг тоже прекратилось. Я весной встретил мышонка у нас в подъезде, совсем юного, и особо предупредил соседей, чтоб берегли это чудо... но то было совсем уж исключение. И, думаю, мышонок тот уж тоже вряд ли выжил в этом жестоком мире.
И доктор тогда весной, что вытащил в очередной раз около полуночи нашего Енотика, ну мы с ним разговорились за жизнь, тоже сказал, открыл мне некий свой опыт, что интересен:
— Да, вот кошки особо хрупкие, прямо всеми силами пытаются умереть на ровном месте от разных невиданных причин. А собаки, что проходили через нас, куда живучее. Кошачие поступают со всякими опасными диагнозами, как в вашем случае, а псовые вон обычно что-то сожрут на прогулке, и их пучит.
Видите? И его куда больший чем мой опыт подтверждает, что нечего собакам давать нюхать и жрать что ни попадя на улице.
Биологически да, родственны. Больше никак.
Продолжат свой род они, не мы. Таков древний закон. В Элладе победили убийцы Сократа. Где та Эллада сейчас? В Риме убийцы Цезаря (несмотря на всё то заступничество за них грека Плутарха, что вон де декабристы..). Где Рим? В Иудее убийцы Христа. Чем они сейчас снова занимаются там? Жён и детей, наследников Александра убили. Мы знаем отчего, мы встречаем подобных таким и здесь. Как и жену и детей Николая тогда через 2⅕ тысячи лет. Кто из вас читал историографов античности и далее — тот может привести куда больше примеров подобного. Впрочем, тут нам с Шекспиром бы поговорить, его зрители, обыватели, ничего такого не читали и не знают, не делают выводы. Для обычных людей прошлое мертво, это лишь развлечение для них, а не повод задуматься.
Выживают и побеждают всегда такие, подобные им. Разве нет? И всё лучшее в нас рождается всегда заново, вопреки.
Заметьте, как мы сейчас разговариваем о мире, где всё активно борется с жизнью, и в итоге одолеет её.
Может быть даже её мудрости хватило и на то же, на что хватило меня, и она тоже великодушно предложила Алисе, как я тогда нашему первому Еноту, и Алисе тогда, заранее: «Как уйдёшь, и потом вдруг соскучишься по нам: буду очень рад если придёшь. Я отныне и навек разрешаю тебе смотреть на мир моими глазами». Рысь ведёт себя необычно, не как всегда. Будто и вправду и Алиса теперь смотрит на нас, свой оставленный дом чрез её взгляд.
Рысь для меня отныне проекция Бастет в этом мире. Алиса себя отозвала, её принудил он к этому.
А я не смог ничего с этим поделать. Я выбрал тогда себе другие профессии в детстве. Знал бы, стал бы ветеринарным врачом. Или даже нашим обычным врачом, это одно и то же. Просто тогда врачи ничего особо не сделали чтоб спасти от рака моего деда, потом отца, и я в момент выбора профессий понял, что нет... Тогда б был умнее, опытней, был бы шанс спасти её, продлить её жизнь ещё хотя б на год-два.
Её агония завершилась, моя продолжается.
Как нас тогда успокоила прошлой осенью доктор в академии: «Всё в порядке. Сердце Алисы бьётся отлично, переживёт не только завтрашнюю операцию сокрушительную, но и нас всех».
Я поверил в это так тогда. Что её сердечко нежное переживёт моё. А сейчас моё стремится вслед за ней.
Мне удаётся сдерживаться, не показывать. И даже в этом вдруг замечаю их заслугу, их помощь: все трое спят вокруг, всегда рядом, все такие пушистые и так сильно любящие меня, это очень заметно. И её любовь все эти годы, и даже в наши с ней последние дни, и их — это очень поддерживает.
Я встречал прежде людей что даже живя с кошками не понимали их, относились с ним скорее равнодушно и даже враждебно, и кормили их просто как дань привычке, не более. Тогда как если понять кошек, и полюбить их искренне, вдруг оказывается, что они — источник огромной любви, что поддерживает нас очень даже в самые тяжёлые времена.
Я вдруг понял, насколько меня сейчас держит и её любовь, и их.
Похоже Рысь всё поняла, потому что она вовсе от меня не отходит, всегда рядом. Она видит, как я опустошён, и наполняет меня своей любовью, заботой обо мне.
Мы не научим их уж нашим наукам и технике, ну разве что вскоре сумеем изменить их мозг генетически... а что, хорошая идея для научно-фантастического рассказа... впрочем, уже году так в 1992-м у меня был начат роман, где после Третьей Мировой в уцелевшей относительно Австралии мы весело отвоёвывали друг у друга территории контроля в составе банд, как понимаете, после ядерной войны вся их псевдодемократия резко сменяется на анархию, и у нас там под действием радиации вдруг появились разумные крысы. Не спрашивайте, отчего вдруг крысы, так мне тогда приснилось. Сны вообще — лучший источник сюжетов для научной фантастики.
Мы не научим их уж нашим наукам и технике, если не так вдруг, но зато мы можем многому научиться у них в этом плане, в способности любить и поддерживать своих родных. Люди в этом плане сильно отстали.
И такой силы их любовь сейчас, что и для меня будто Алиса уехала в санаторий. Будто всё в порядке. Ну, я и настраивался не подавать виду, чтоб не убить этим Енота.
Енот сел на то место на столе, где мы с ней прощались в наши последние дни. Нет, он тоже изменился заметно. А может и Енот всё понимает. У них есть свои особые контуры понимания, недоступные нам. И просто так же как и я делает вид что всё в порядке, чтоб не травмировать меня, как я стараюсь не травмировать его.
Как-то раз подобрали кошки дебила, сжалились над ним, да и обучили в итоге некоторым своим секретным пониманиям, на которые он раньше сам по себе был неспособен.
Когда морили тараканов (да, там были полчища тараканов), я пытался кошку как-то вынести из дома, в результате был освежёван когтями и зубами. Кошка благополучно пережила морение где-то там. Так и не смог ея поймать.
Трудно передать словами моё то ощущение, когда меня подняли по тревоге утром:
— Мы уезжаем. Возьмите Рысь! А то я уж не знаю, нас далеко везут...
Ну, я не коллекционирую кошек, и не сентиментален, но ради матери моих котят...
И когда я поднял её с пола в салоне машины, она уж мне показала, насколько она приготовилась к скорой смерти. Спасибо, что позвонили мне тем утром. Я б даже не знал, насколько ей в тот момент нужна была моя помощь. Я потом уж удивился, ощупывая её выступающие позвонки, что вы её там оказывается совсем не кормили. Она у нас отъелась всего за месяц. Сейчас отличная весёлая котенька, всё утро скакала туда-сюда, веселилась снова, утешала меня как могла. Вот котята её давно повзрослели, а она так и осталась весёлым котёночком.
И тоже потом неделю пряталась от меня на кухне, в импровизированной норке, что я помог ей благоустроить под кухонным столом, и полгода от своих уж взрослых сыновей и усыновившей их Алисы. Такая была дичайшая кухонная рысь наша. Что характерно, ко мне почти сразу сама потянулась. Поняла, что я спас её от неизбежной смерти. И спас её котят, она сразу узнала их. До сих пор ходит обнюхивает им пушистые жопки, оглядывается на меня со значением:
— Видел? Мои!!
— Ну а то чьи же!
Как она тогда вдруг перестала бояться и сразу пришла, запрыгнула на кровать и стала ласкаться ко мне: «Я знаю! Ты мой настоящий папа-кот! Ты снова тот один, кто так любит меня один в целом мире, как тогда меня любила моя мама-кошка». Прости заяц, вот твою маму-кошку не видел, но знаю, что она была подобна тебе, и очень тебя любила. Стараюсь быть не хуже её.
Я к чему это всё рассказываю? Вот, используйте мой опыт. Так несложно показать кошке, как мы её любим. Ну, если мы действительно способны на это чувство, а не как все прочие, кого она за свою недолгую жизнь приучилась скорее бояться, как потенциальную опасность, врагов.
Столько раз мне случайно встреченные уличные кошки давали себя вдруг гладить, сами прыгали на руки, стоило мне присесть рядом и заговорить с ними. Как раз такой случай был той осенью, а потом возвращаюсь домой — а там нам в подъезд Мультяшку с тремя котятками подбросили. Ну и вот. Взял их в итоге. А ту кошку не надо было спасать, она на улице чувствовала себя как дома, вероятно была домашняя на свободном выгуле. Мы просто с нею сидели на газоне, уж покрытом первым осенним снегом, и я гладил её, и мы оба были счастливы. Она будто готовила меня: «Вернёшься, там надо будет спасти кошку и трёх её котят».
Бывают даже явно совсем дикие коты, что тоже подходят общаться, гладиться. Как пел тогда Майк: «Нам всем нужен кто-то, кто бы нас любил...», а прежде и Леннон. И им там на улице особо.
Я как-то считал, ещё Алиса была жива, где-то за жизнь кошек двенадцать или больше спас. В основном потом раздавал. Вот этих тогда тоже пытался, но тогда как раз началась эпидемия короновируса, и люди стали бояться выходить из дома, куда-то ездить, в итоге и котята, и мама-рысь стали нашими с Алисой. И я рад за неё, ей явно было с котятами веселее все последние годы. А теперь мы с ними осиротели без неё. Чего-то ощутимо не хватает. Кого-то. Её.
Было так смешно, прошлой осенью съездил на дачу, вдруг в приоткрытую дверь заглядывает любопытная рыжая морда — соседский кот. Ну что за чудо, где ни я — там сразу кошки. Он лазал туда через выбитый неудачливыми воришками (брать у нас там нечего, с чем зашли, с тем и ушли) небольшой стеклянный фрагмент окна, как раз под размер котика. А тут вдруг новый необычный вход открылся. Поставил ему туда стул, чтоб удобней было прыгать. На обратном пути встретил соседку, обрадовал её, что у их рыжика оказывается есть свой собственный тайный фамильный замок — наша вечно пустующая дача. И когда он просунул мордаху, сразу ощутил некоторое недоумение у него: «Эй, кто это тут такой посмел в мой личный дом залезть?»
Всё равно есть шанс, что вам удастся заручиться её доверием, стать членом семьи. И получить доступ в её дом. Путь к сердцу кошки лежит через желудок. Кормите почаще, меняйте воду, получите соизволение на должность её мажордома... а там уж и гладить можно всюду, и чесать, а кому позволено гладить, кто стал родным, тому уж всё позволено. Я к чему про Рысь рассказал выше: она тоже мне долго не доверяла. Сейчас я самый её любимый в мире папа-кот. Кто от меня тогда прятался на чердаке и не давал подойти ближе двух метров? Та самая неуловимая принцесса, что неизменно спит свернувшись клубочком у меня на животе, когда просыпаюсь. Енот с Опоссумом спят на ногах, греют колени, они так решили, изредка приходят оттуда пообщаться и с моей верхней частью. Алиса спала рядом с подушкой, или просто рядом, прижавшись. Просыпаешься, а вокруг праздник, вокруг всё ласковое, тёплое и пушистое. Завтрака ждут.
Доверие, уважение и любовь кошек иногда даруются нам прямо сразу, с первого взгляда, но иногда надо проявить терпение, и завоевать их. Это не долго.
Штирлиц никогда не торопил события. Выдержка, считал он, обратная сторона стремительности.
Рассказывайте тут о вашем прогрессе, о ваших успехах в завоевании её сердца. Каждая одичавшая кошка, как и наша Рысь тогда, втайне мечтает о том, с кем она навсегда перестанет быть одинока.
О, а как Лиза тогда маленьким котёночком держала меня на дистанции: «Мужчина! Я вас не знаю. Моя семья — это вон мама-кошка, братик и сестричка. Мы тут живём». И всё сразу изменилось после той ночи. Она увидела мою любовь к ней уж с того света, невидящими глазами. И с тех пор я стал частью её семьи, её родным.
Хорошо одно: если родственники купят дом (а это полдома, на самом деле), то половины дома соединятся в целое и кошке там найдётся место (хотя бы весь чердак целиком, а это немало). Кормить ея точно будут, но я туда уже стану не вхож (у меня изрядный и неиллюзорный талант настраивать людей против себя).
Спасибо. Мы с вами много всего видали за жизнь, и что-то ближе к её финалу я все больше стал ценить тех, кто спасают живые души. Тихо, молча, спасают.
Ну, ни об этом ли тогда нам Христос и все прочие: Киплинг, Экзюпери, Ричард Бах, Джеральд Даррелл, Брэдбери, Маршалл, Лагерлёф, Янссон... напоминали с советского детства?
Вода даже важнее. Свежая чистая вода каждый день. Особо в летнюю жару.
У меня тогда был удивительный опыт тем летом, когда я попросил седовласую леди из Ленинграда вынести кошкам у её подъезда воды... Но об этом я тогда особо рассказывал. Мы сразу тогда разговорились, подружились, и вдруг выяснилось в следующие часы наших бесед, что она знала Бродского, Ахматову, Довлатова, Лема, Стругацких... вообще всех. Её я тоже потерял недавно.
И вот Енотик, что занял коробку Лизочки на столе... «Вахту сдал! — Вахту принял!»... прокрался незаметно и теперь позирует в свете лампы, что только недавно включал ей в её последний вечер. Потому что тьмы у нас там будет впредь без меры, а счастье света дано нам на столь краткий миг. Так пусть будет с нею в её последний вечер свет. Такой отличный пушистейший котище полосатый, такое совершенство посреди этого скорбного и такого несовершенного мира, он три раза уж совсем умирал, и чудом он жив, и первое что мне тогда сразу сказали врачи: «Как можно больше свежей чистой кипячёной воды». Я уж куда больше потратил на его спасение, чем если б я его водил по ресторанам и поил из гламурных бокалов их выгодной водой «Perrier». Я им тогда только три электрические поилки-фонтанчика купил, лишь бы его спасти.
Хорошо одно: если родственники купят дом (а это полдома, на самом деле), то половины дома соединятся в целое и кошке там найдётся место (хотя бы весь чердак целиком, а это немало). Кормить ея точно будут...
Ну и славно. Больше кошке и не надо. А если и перестанут, как вон мои соседи мою теперь Рысь и её котят — всегда рядом будете вы. Как я тогда.
...но я туда уже стану не вхож (у меня изрядный и неиллюзорный талант настраивать людей против себя).
А вот в это их особое людское я так и не понял, не догадался как проникнуть. Они вон себе вечно выбирают правителями тупых лживых подонков, как вон тех Горбачёва и Ельцина, что уж назавтра разрушат нашу страну и пустят по миру, убьют в итоге миллионы людей, нас; погубят наше славное будущее, что ещё тогда в счастливые 80-е было нам будто гарантировано свыше, целым миром, всем его тогда ещё преимущественно логичным, разумным, благосклонным к нам всем своим строем... Скажите сами, есть у людей чутьё?
Лучшие вроде бы из нас, самые умные, самые ловкие, самые проворные... выбирают в итоге себе командирами, лучшими из себя тех, кто уж назавтра нас всех тогда принялся уничтожать. Да и в поздних наших восьмидесятых уже не стеснялся. Не проявлял особого даже коварства, скрытности и особого ума, макиавеллизма, напротив, заранее все свои намеренья раскрыл ещё в СССР.
Но это так, иллюстрация. К тому, чего стоит чутьё людей, миллионов их, и тысяч самых умных из них.
Вон тот же Бродский как высокий поэт тогда подвёл этому краткий лаконический итог: «Я не люблю людей». Я их по-прежнему очень люблю, среди них попадаются изредка те, что стоят многого... но я перестал их понимать, уже с тех пор, с 1980-х, с их чёртова Чернобыля, что они взяли тогда и устроили поперёк всего моего счастливого советского детства, нашей тогда общей надежды, что ещё день простоять и ночь продержаться™ — и к двухтысячному году, к XXI веку, как завещали все наши фантасты, равно советские и антисоветские, ЦК КПСС построит у нас коммунизм... всё надеялся, что вон потом подрасту и пойму, и оценю... и вдруг подрос и понял, что там вовсе нечего было такого особого познавать, кроме кромешного хаоса что гуляет, гудит в их головах. Видно был прав тот весёлый фантаст Эрик Фрэнк Расселл, мы тогда и его тоже разбирали когда-то очень давно, что вдруг тогда поставил всему виду очень суровый приговор внезапно. Но меня уж Сократ и прочие научили тогда больше шутливости, и оттого я скажу, что всё же я надеюсь на несбыточное.
Есть такое.
Зачем теперь свет, если он выдаётся лишь некоторым по карточкам?
А потом карточки у нас всех неизбежно заканчиваются.
И даже не купить, не продлить за свои карточки жизнь тех, кто нам настолько дороже собственной.
Я уж смотрел тогда в глаза смерти.
У неё были твои глаза, нежная весёлая Лиза.
Твои огромные чёрные, широко распахнутые глаза котёнка, что так любит меня. И я тебя не спас. Не сумел. А потом сумел. А теперь через неполных 14 лет снова не сумел.
У неё были твои глаза.
И отныне я знаю как выглядят твои глаза.
Очень красивые.
Наш зрачок — это всего несколько миллиметров. Зрачок умирающей кисоньки — это сразу сантиметра полтора, во много раз больше. Представляете, насколько она изначально может больше увидеть всего на пороге этого пустого и малого мира, ограниченного столь?
Я обещал котам не плакать. Не показывать мою боль. Не испугать, не убить их ею. Вдруг понял, что нет, я и не плачу. Просто что-то стекает по щекам в совершенной тишине. Это верно обычный осенний дождь пошёл за окном.
Жук-древоточец точит древо наших душ медленно, постепенно, неслышно, незаметно. Братским социалистическим полякам привет.
И вот наступает момент, когда мы уж вдруг и не против уйти тоже, покориться его подлой воле, враждебной всему живому, прежде вроде настояшему, реальному тут? Вдруг мы понимаем однажды, что нет тут ничего кроме, помимо этого древоточца. Мы некогда были древом. Шумели весело листвой на ветру. Белочки к нам прибегали, бегали в ветвях.